<<Назад
   
"Сны Тирана"

   Теодор Ёзеф, был единственным сыном и наследником престола, королевства Вэнэолои. Мать его, благородная Жозефина Розалинда умерла при родах, а отец - могучий и благородный Роланд Теодорих получил тяжёлую рану от гигантского вепря на охоте, захворал, и, несмотря на все старания лекарей, умер. К тому времени Теодору Ёзефу едва исполнилось три года, и он едва понял, что случилось...
   Но, вместе со смертью отца, в жизни маленького Теодора наступили воистину тёмные времена...
   
   * * *
   
   При царском дворе жил некто по имени Прищус Троос. Выдавал он себя за звездочёта и мудреца... Что ж, он и в самом деле прочитал много книг, но книги были тёмные, колдовские, или же жизнеописания тиранов древности, составленные самими тиранами, где они оправдывали свои преступления.
   Прищус Троос и сам мечтал стать тираном. Его не прельщала человеческая любовь - гораздо больше тянуло Трооса к едкой ненависти. Он ненавидел всех, и жаждал, чтобы при одном его имени люди трепетали. Однако, пока жив был Роланд Теодорих - Прищус умело скрывал истинные свои чувства. Он стал очень близким к королю человеком; несколько раз, осторожно, исподволь, пытался посеять в его сердцу смуту, но тщетно - Теодорих имел крепкие убеждения, и, дабы сохранить завоёванное местечко, Прищус до поры прикусил свой острый язык.
   Конечно, когда король получил смертельную рану, коварный Прищус возликовал. Он смеялся, и прыгал в своих покоях, но на людях рыдал больше иных, рвал на себе одежду, и даже раз устроил на глазах почтенной публики апокалиптический припадок, всё, мол, из-за преждевременной смерти "горячо любимого правителя"...
   ...Но вот прошли похороны, а королевство Вэнэолои продолжало жить. Согласно с завещанием Теодориха, до тех пор, пока маленький Теодор Ёзеф не достиг четырнадцатилетнего возраста, правление королевством было отдано кругу из десяти избранных, в число которых входил и Прищус.
   Воспитанием же Теодора Ёзефа занималась бабушка Оксалия. Была она доброй и почтенной старушкой. В первые же дни она окружила Теодора таким душевным теплом, и заботой, что, если бы довелось ему и дальше расти под её присмотром, то вырос бы человек достойнейший, и правитель - добрый и справедливый, любимец народа, и истинный благодетель королевства.
   Но Прищус не дремал, и уже исполнял тщательно составленный в его голове план. Помимо прочего, он был и искусным медиком, и знал множество ядов. В том числе таких, о которых иные и не ведали, и не могли распознать.
   Однажды, он пришёл в покои к Теодору, и, пока бабушка Оксалия рассказывала мальчику очередную сказку, подлил в кувшинчик, где Окслия хранила настой для своего слабого сердца, яда...
   А потом, как не в чём не бывало подошёл к мальчику, погладил его голову, даже и в затылок поцеловал, и пролепетал, благоговейно:
   - Надо же, какой замечательный король растёт! Истинно говорю - прелесть!..
   У Оксалии были слабые глаза, но лучше чем глазами, видела она сердцем, и знала, что в душе у Прищуса много тёмных тайн, поэтому его не любила, вот и сейчас нахмурилась, сказала:
   - Ребёнку пора спать...
   Улыбавшийся до того Теодор вдруг расплакался. Оксалия поднялась, и, заслонила от Прищуса мальчика. Она говорила:
   - Видите, ребёнок вас не любит. Не лучше ли вам держаться от него подальше?
   - О, да, конечно-конечно! - с трудом сдерживая ярость, воскликнул Прищус. - Ваша воля - закон. Уже удаляюсь!
   Он раскланялся, и выскочил в коридор.
   
   * * *
   
   На следующий день весь двор был разбужен отчаянным криком маленького Теодора. Прищус ждал этого, возле дверей караулил, а поэтому и вбежал первым. Он обнаружил, что Оксалия мёртвая, повалилась лицом на стол. В руках её Прищус заметил лист бумаги. Немалых трудов стоило ему этот лист вырвать.
   Развернул его. Видно было, что старушка писала из последних сил; чувствуя, что яд уже схватил её за сердце, не в силах позвать кого-либо на помощь. Прищус разобрал: "Не подпускайте Прищуса к мальчику".
   Прищус брезгливо сморщился, и кинул лист в камин, где он сразу вспыхнул. Одновременно двери распахнулись, и на пороге появились перепуганные придворные.
   Прищусу не впервой было выдавливать из себя неискренние слёзы. Вот и теперь по его щекам покатились крупные капли, он заломил руки, и воскликнул:
   - Бедный, бедный мальчик!.. Только совсем недавно лишился отца, а тут и вторая беда - ушла няня. Достойнейшая женщина! Ох, беда, беда!..
   Глядя на него, маленький Теодор закричал ещё сильнее...
   
   * * *
   
   Шли дни...
   Конечно, Прищус Троос не терял времени даром. Он вёл хитрые речи, обманывал, льстил, плёл интриги, и скоро ему удалось добиться места воспитанника Теодора.
   Когда Прищус вошёл к мальчику, тот громко заплакал, стал звать на помощь. И тут Прищус проявил прямо-таки чудеса притворства. Он вёл себя как добрейший человек, и голос у него был сахарный - жалостливый, добрый... Он рассказал Теодору несколько историй, в которых хитроумие одерживало верх над благородством, затем угостил сладостями... Мальчик перестал плакать, хрустел карамелью, слушал этого человека...
   Прищус рассказал ещё несколько подобных недобрых, но занимательно составленных историй, а потом удалился, пообещав вернуться на следующий день.
   И на следующий день всё повторилось, за исключение того, что Теодор больше не плакал, а внимательно Прищуса слушал. Тот не обманул его надежда, и вновь рассказывал занимательные, но отнюдь не добру учащие истории...
   Теодор всё больше к Прищусу привязывался. Шли дни...
   
   * * *
   
   Теодору исполнилось семь лет, когда во сне к нему явились его покойная матушка, отец, а ещё и бабушка Оксалия была с ними. Они плыли в тёмном, тревожными зарницами наполненном воздухе. Были они призрачны, и иногда самые яркие зарницы просвечивали через них, как через скопления тумана.
   И мать, и отец, и бабушка просили Теодора быть осторожным, не в коем случае не доверять Прищусу Троосу, и гнать его прочь. Зато они называли имена людей действительно достойных, которым мальчику следовало довериться.
   Теодор был очень напуган, и проснулся в слезах.
   Оказывается, Прищус был рядом. Он сидел на высоком табурете, хмурил брови, напряжённо что-то обдумывал. Увидев, что мальчик проснулся, Прищус тут же к нему подскочил, слащаво улыбнулся, и пролепетал:
   - Неужели Вашему величеству привиделся дурной сон?
   Теодор вытер маленькой ладошкой слёзы, и ответил слабым голосом:
   - Оставьте меня, пожалуйста...
   Прищус был внимателен, и в движениях человеческой души хорошо разбирался. Поэтому он сразу понял, что Теодор его боится.
   Он тут же разыграл из себя незаслуженно обиженного добрячка и благодетеля. Видя, что Теодор потеплел, он приступил к нему с расспросами. И вскоре вытянул провидческий сон во всех подробностях.
   Узнав правду, Прищус нахмурился и заявил:
   - Боюсь, как бы из чрезмерных волнений у вашего величества не случилось опасного воспаления...
   - Воспаления?! - вскричал, очень боящийся любых болезней, Теодор.
   - Да-да, именно. - тоном всезнающего, доброго учителя говорил Прищус. - Ведь все симптомы говорят именно об этом. Неужели ты, мой дорогой мальчик, думаешь, что эти, действительно достойные люди, являлись тебе во сне?.. Конечно - нет! Ведь их души давно получили успокоение. И уж стал бы говорить такое твой отец, который сам меня и приблизил?.. Нет-нет, у меня никакого сомнения не вызывает, что ты общался сегодня с тёмными духами, иначе с бесами...
   Теодор заплакал горше прежнего, и сквозь слёзы едва смог выдавить:
   - Что же мне теперь делать?
   - О, не беспокойся, и радуйся, что у тебя есть такой преданный слуга, как я. С завтрашнего дня мы будем вести душеполезное чтение о сильных духом людях былых дней (здесь Прищус имел в виду жизнеописания тиранов). А также - я изготовлю специальную свечу, которую буду зажигать, и ставить у изголовья твоей постели. От свечи этой будет исходить сладкий дымок, который изгонит из твоей головы дурные виденья... Хорошо? Ведь ты доверяешь мне?
   И Прищус так искренне, так проникновенно посмотрел в глаза Теодора, что тот согласно кивнул, и ещё добавил многие благодарности. Меж тем уже светало, и Прищус сказал:
   - Что ж, сегодня поспать уже не удастся. Пойдём-ка, пройдёмся по лесу. Ведь прогулки на свежем воздухе полезны для здоровья. Ты не станешь этого отрицать?
   - Нет, конечно! - улыбнулся мальчик.
   
   * * *
   
   Королевский дворец окружал большой парк, в котором, помимо ухоженных дорожек, было множество укромных уголков, где меж вековых дубов клубились густые заросли орешника. Где в стенах оврагов можно было разрыть зарешёченные дверцы, неведомо какие подземелья скрывающие. Где, как говорили, на маленьких полянках, можно было наблюдать воздушные хороводы крошечных человечков с крыльями - лесных эльфов.
   И, хотя Теодору ни разу эльфов видеть не доводилось (ну, разве что во снах) - он свято в эти, и во многие иные чудесные рассказы верил, и мечтал пообщаться с королём эльфов (или даже с простым придворным).
   В парке только светало. На ветвях слабо, но очень красиво поблёскивали капли от недавно прошедшего дождя. Древние статуи прекрасных лесных божеств и сказочных благородных зверей окутывал лёгкий, но придающий всему загадочную глубину туман. Было очень свежо, а воздух сладко, и едва заметно благоухал. Из лесных глубин наплывали счастливые птичьи трели.
   Прищус крепко держал Теодора за руку, быстро вышагивал по одной из дорожек, и говорил наставительно:
   - Природа кажется спокойной и благожелательной, но помни - это обман. Вся это благодать поверхностная, но капни поглубже, и ты увидишь, что повсюду здесь зло. Маленькие уродливые твари - насекомые грызутся, вершат бесконечное убийство, чтобы удержаться под солнцем, чтобы насытится. Только раздвинь травинки, и ты увидишь, как они грызут себе подобных. Спокойствие только чудится глупым дурачкам, вроде влюблённых поэтов. Но они слабаки, и они обречены. Скоро мы с тобой подробно займёмся историей, и ты увидишь, что всегда выживает сильнейший. А природа - она хищная, напряжённая, затаилась, только и ждёт, чтобы вцепиться в горло, разодрать. Да что говорить - ты вспомни, как погиб твой отец...
   Теодор вздрогнул, а на глазах его выступили слёзы. Конечно, Прищус заметил это и ухмыльнулся.
   И тут случилось то, что Прищус не предвидел. На скамейке возле статуи сидела маленькая девочка в алом платье. В её детских, пухленьких ручках была книжка с волшебными стихами. Видно, она только что прочла одно стихотворение, и так замечталась, что даже и не заметила их приближения. Она смотрела перед собой, и видела что-то, недоступное простому взору. Туман кутал её...
   И было во всём этом: в пробуждающемся парке, в чудном свежем воздухе, в птичьих хорах, в этой девочке такая гармония, такая чистая красота, что Теодор сразу позабыл о недавних увещаньях Прищуса, и прошептал восхищённо:
   - Какая красивая...
   Девочка обернулась и взглянула прямо в его глаза, испуганно, но и с наивной доверчивостью. У Теодора сжалось сердце, он забыл все слова, но хотел защищать эту хрупкую, нежную красоту от всего грубого. Он готов был упасть на колени и расплакаться, и вместе с тем, был на седьмом небе от счастья.
   Прищус заскрежетал зубами, и не в силах скрыть своей злобы, резко дёрнул мальчика с дороги, повёл его сквозь заросли, зашипел:
   - Это слабость... это... худшее из всего!.. никогда не допускай таких чувств, в своё сердце!.. Это надо с корнем вырывать, как сорняк!..
   - Но почему, почему?! - восклицал, глотая слёзы, Теодор.
   - Потому! - огрызнулся Прищус, но тут же совладал с собою, и уже спокойно добавил. - Потому что только такие ничтожества, как влюбчивые поэты ниспадают до этого. Запомни - то, что ты почувствовал сейчас в своём сердце - это проявление слабости, недостойное истинного правителя. Будь холоден и расчётлив, не поддавайся тому, что не можешь здраво объяснить, что не принесёт тебе выгоду. Помни - это такие же колдовские чары, как и те, что смущали тебя в сегодняшнем сне... Держись от них подальше. Ну же, утри слёзы - они не достойны настоящего правителя!..
   Теодор действительно вытер слёзы, но дальше шагал нахмурившись, не испытывая никакой радости от чудесных видов пробуждающейся природы...
   Через некоторое время они оказались на небольшой поляне.
   Прищус подхватил гибкую ветвь, несколько раз рассёк ею воздух, и протянул её Теодору со следующими словами:
   - Держи и будь готов к ещё одному уроку.
   Возле этой поляны росла старая ель, в дупле которой устроила себе гнёздышко почтенная белка, с большим семейством маленьких бельчат. Заслышав человеческие голоса, она осторожно выглянула из своего домика. Детки её заверещали, захотели выбежать, поиграть с этими незнакомыми пришельцами. Ведь им ещё никогда не доводилось претерпевать от людей никакого зла.
   Но их мама почувствовала в голосе Прищуса злые ноты, и провела по их лобикам пушистой лапкой. Бельчата послушно замолчали...
   Однако Прищус ещё и прежде приметил это обжитое дупло, и вот теперь шагнул к нему, запустил в него руку. Белка попыталась отпихнуть его лапками, но, конечно, сил её не доставало...
   Теодор стоял в двух шагах, смотрел недоумённо, а Прищус пояснял:
   - Сейчас ты увидишь, сколь жестоки все эти с виду милые, забавные создания.
   Наконец, ему удалось схватить одного бельчонка. Прищус сильно его сжал, бельчонок отчаянно заверещал, ну а мама его, конечно, вцепилась острыми зубками в запястье Прищуса.
   Ради достижения своей цели, Прищус был готов на такую жертву, но всё же он громко крикнул и скривился, потому что очень боялся боли. Он выдернул из дупла руку, но бельчонка не выпустил, а продолжал его сжимать.
   Белка повисла на его запястье и продолжала вгрызаться в его плоть.
   - Ну что же ты стоишь?! - заорал Прищус на Теодора. - Чего ты медлишь?! Принимай решения быстро! Карай! Ведь в твоих руках плеть! Бей со всей силы!
   И Прищус вытянул руку, на которой висела белка. Теодору совсем не хотелось бить, потому что он испытывал дружескую привязанность и к белкам, и к иным зверькам из парка. Всё же он не смел ослушаться своего наставника, а поэтому зажмурил глаза, и из всех сил ударил.
   - А-А-А!!! - завопил Прищус. - Ты попал мне по мне! Проклятье! А-А-А!!!..
   Действительно - теперь на ладони Прищуса обозначилась красная полоса.
   - Бей с открытыми глазами! Ну же бей! - хрипел он сквозь дрожащие губы.
   И Теордор нанёс этот удар. Он ударил очень сильно и попал по тельцу белки. Она отлетела в сторону, ударилась о древесный ствол, и, силясь совладать с сильнейшей болью, крупно задрожала. Её прежде аккуратно вымытую, расчёсанную шерсть теперь заливала кровь из глубокой рваной раны.
   Всё же она нашла силы, и, покачиваясь, заковыляла к Прищусу.
   - На - забирай! - крикнул тот, и метнул в белку верещавшего бельчонка.
   Та острожно обхватила его лапками, и поцеловало в ушко, бельчонок прижался к ней, и затрясся...
   - Видишь, какие они мерзкие! - рычал Прищус, вытирая окровавленную руку. - С ним по хорошему, хочешь погладить, а они так и норовят вцепиться, загрызть... Ну, что ты плачешь...
   Теодор действительно плакал. Прищус схватил его за руку, и потащил в сторону, шипя:
   - Только не говори, что тебе белку жалко! Ты же не сопливая девчонка, в конце концов! Ты Король!.. Тебе жалко эту маленькую дрянь, а посмотри, что она с моей рукой сделала!..
   И он помахал перед носом Теодора рукой, на которой действительно запечатлелись глубокие раны от беличьих зубов.
   Тогда Теодор совладал со своими слезами, и даже устыдился их...
   До конца той прогулки Прищус шипел истории о коварстве и подлости, о том, что никому нельзя доверять...
   
   * * *
   
   А на ночь, Прищус читал Теодору древний замусоленный фолиант, в котором рассказывалось о злодеяниях какого-то тирана, причём злодеяния оправдывались, а Прищус добавлял:
   - Вот с кого тебе надо брать пример...
   Теодор очень устал, чувствовал раздраженье, и ему действительно хотелось найти кого-то, на ком можно было бы выместить злобу.
   А когда пришла спать, Прищус поставил в изголовье постели им же, Прищусом изготовленную свечу. От неё исходил тяжёлый, багровый свет, а также наплывал сладковатый дымок, который наваливался на грудь, и душил все светлые сны.
   Последнее что слышал засыпающий Теодор, были слова Прищуса:
   - Теперь не бойся. К тебе больше не придут бесы в образах твоих близких...
   А пришли тёмные колдовские виденья. Там была кровь и злоба. Там били и убивали, там выживал сильнейший, и это казалось естественным...
   Отныне подобное виделось Теодору каждую ночь, а днём он получал продолжение в уроках Прищуса...
   
   * * *
   
   Лишённый красивых снов, лишённый сказок, лишённый добрых слов и чувств, Теодор рос чрезвычайно вспыльчивым. Чуть что выходило не по его, как он приходи в гнев, и искал виновного. Прищус Троос радостно потирал ладони, ухмылялся, и охотно таких виновных представлял.
   Чаще всего это были достойные люди. Некоторых кидали в темницы, ну а некоторых и казнили. Причём казни изобретал сам Прищус, и с каждым разом всё более и более жестокие...
   Также Прищус набирал ко двору новых людей. Конечно, они должны были приклоняться перед ним, Прищусом, и перед молодым королём, но были это подлые и корыстные, способные на всякие преступления людишки.
   Скоро Теодор оказался в окружении таких негодяев. Они всячески нахваливали все его злые дела, и, напротив, стоило Теодору сделать что-нибудь доброе, проявить милосердие, как они набрасывались на него с упрёками...
   Каждый их этих людишек старался растратить как можно больше денег, и вскоре государственная козна опустела. Прищус нашептал Теодору указы, согласно которым крестьян обложили непосильным ярмом. Набранные Прищусом ватаги ходили по деревням, грабили, насиловали, убивали. Народ роптал, но не смел подняться на своего Короля...
   
   * * *
   
   Теодору исполнилось шестнадцать лет. Несмотря на нелепую, полную излишеств жизнь, вырос он красивым, стройным юношей - это кровь его действительно благородных предков сказывалась. И только не по возрасту глубокие морщины рассекали его лоб, когда он хмурился (а он часто хмурился).
   И вот после очередной попойки, ранним апрельским утром, он прогуливался по уже знакомому читателю парку. Природа сияла, и благоухала, но юноша не замечал этого - голова его раскалывалась с похмелья.
   И вдруг он увидел девушку. Теодор сразу её узнал, хотя со дня первой встречи прошло семь лет. В первый раз она была маленькой девочкой в алом платье. Теперь она выросла, похорошела, на ней было платье голубых тонов. Стройная и хрупкая, задумчивая, такая недостижимо прекрасная...
   Глядя на неё Теодор почувствовал, сколь грязна, отравлена его душа, и стало ему так горько, такое острое он испытал раскаянье, что впервые за последние несколько лет, заплакал. Он стоял, сокрывшись за деревом, и боялся пошевелиться, боялся вспугнуть это прекрасное виденье.
   Так простоял он довольно долго (а времени совсем не замечал). Но со стороны дворцы раздались окрики - это его уже искали, и он поспешил удалиться.
   С того утра Теодор изменился: стал задумчивым, подолгу смотрел на плывущие в небе величественные облака, на волнистые кроны деревьев, на сверкающую в отдалении широкую реку - из его окон открывался прекрасный вид. И кровавые казни, и всякая жестокость отталкивали Теодора...
   Конечно, Прищус Троос сразу это заметил, да и смекнул в чём тут дело. Этого он больше всего боялся - это чувство, которое называлась любовь, могло разрушить все его козни. Прежде всего, он решил отыскать возлюбленную Теодора...
   Проявляя чудеса изворотливости, повсюду следовал он за молодым королём, и при этом оставался незамеченным. Однако и сам Теодор не знал, где искать девушку в голубом платье. Он исходил все парковые дорожки, ходил и по дворцу, но она словно сквозь землю канула...
   И, наконец, уже на исходе лета произошла долгожданная встреча.
   На этот раз девушка шла в белоснежном платье. Увидев её Теодор обомлел, и едва смог выговорит пару слов. Девушка прошла мимо него, словно не заметила...
   Что ж - теперь Прищус знал, в кого влюблён Теодор. Конечно, он мог бы подослать убийц, чтобы они устранили неугодную, но это было бы слишком просто. Нет - Прищус решил, что Теодор сам должен убить свою любимую.
   Коварному Прищусу не стоило большого труда составить ещё одну интригу, и вот уже Теодору были представлены под пыткой вытянутые показания: его собирались отравить, а во главе заговора стояла Олэя (так звали девушку).
   - Нет - я не сделаю этого! - заявил Теодор.
   Однако, после двухчасового разговора с Прищусом, он изменил своё решение.
   Конечно, ему было и тяжко и дурно, но всё же он подписал приговор.
   На следующий день должно было свершиться сожжение. Теодор напился, закрылся в своих покоях, и рычал словно раненый зверь. Прищус потирал ладони.
   Приговор был приведён в исполнение...
   
   * * *
   
   Отныне, ночь за ночью, Теодору снился один и тот же сон.
   Сначала он убивал, алкал кровь, совершал и иные непотребства, а затем так тошно ему становилось, от совершенного, что он бежал. Слишком много было пролито крови, и он увязал в ней как в болоте; падал, захлёбывался, а потом с немалыми трудами продолжал бегство.
   Наконец он упирался в стену. С вершины стены исходил прекрасный свет. Теодор начинал карабкаться, Через некоторое время он достигал вершины стены, и там, через золотые ворота входил в чудесный сад.
   Вскоре встречал девушку в белом платье. Это была та сама - единственная, любимая. Холодно смотрела она на Теодора и говорила:
   - Я твоя любовь, а ты отверг меня. Чего же ты теперь хочешь?
   - Прощения. - молил Теодор.
   - Нет. - отвечала она. - Я здесь одна, и мне хорошо и спокойно. Оставь меня.
   Теодор, испытывая страшные душевные терзания, бросался вниз со скалы...
   Разбивался и тут же просыпался. И начинался ещё один день тирана.
   Лилась кровь невинных, а живые завидовали мёртвым - так невыносимо тяжела была их жизнь.
   И началось народное восстание...
   
   * * *
   
   Тирану снились сны. В них он молил деву о прощении...
   И однажды, когда народная армия окружила столицу, дева ответила:
   - Отдай свою жизнь...
   Теодор проснулся, и, а тайне от всех открыл городские ворота. Его схватили и судили. Теодор не просил пощады. Его приговорили к смертной казни, через обезглавливание.
   В последнее мгновенье он увидел деву. Она, белоснежная, склонилась, подхватила его за руку, и унесла в поднебесье. Он навсегда освободился от всей скверны.
   Прищусу удалось убежать, но он до конца жизни терзался в страхе и злобе, так что можно сказать, что он и не жил вовсе.

КОНЕЦ.
25.12.01