<<Назад
   
"Родители"

   Виднелись лики грозные, страша
   Оружием своим. Они невольно
   Всплакнули - не надолго. Целый мир
   Лежал пред ними, где жильё избрать
   Им предстояло. Промыслом Творца
   Ведомые, шагая тяжело,
   Как странники, они рука в руке,
   Эдем пересекая, побрели
   Пустынною дорогою своей.
   
   Джон Мильтон "Потерянный Рай"

   Сегодня я расскажу Вам удивительную историю, которая случилась в немецком городе Кёльне, в старые времена.
   То было в тёмную зимнюю пору. Несколько дней шёл сильный снегопад. Снега привалило и к бедным крестьянским домишкам, и к роскошным готическим особнякам. Люди протаптывали дорожки, но всё же их окружали высокие снежные наносы, по которым свистел несущий позёмку северный ветер.
   Но многие окна первых этажей оставались погребёнными под зимним покрывалом, и в комнатках, которые таились за этими окнами, царил таинственный полумрак...
   В одних из таких "подснежных" комнаток сидел Ганс Теодор. Ганс являл собой чрезвычайно высокого и худого человека, с резко выступающими скулами и надбровными дугами. Несмотря на то, что Гансу едва исполнилось тридцать, его волосы успели поседеть; а густые брови казались кусочками вечно белых горных вершин. Резко выпирающий нос, нервно сцепленные и слегка подрагивающие руки с длинными пальцами; а также - бедная, кое-где проеденная молью одёжка - эти штрихи довершали пусть и не полный, но всё же портрет.
   А из соседней комнатки доносились прерывистый, задыхающийся, но вновь и вновь возрождающийся вопль...
   
   * * *
   
   Ганс Теодор был несчастным стихотворцем и писателем. Да - он писал книги. Проза его переплеталась со стихами: воздушные танцы, шелест нездешних морей, хрустальные замки, и свет, свет, свет... Его книги были слишком отвлечёнными, слишком мечтательными, слишком сентиментальными даже и для его века, который, в последствии назовут "сентиментальным". Кое-что ему удалось издать, но крошечным тиражиком, и едва ли не в убыток себе.
   Денег не хватало, и Гансу приходилось исполнять всякую работу: он и каменщиком подрабатывал, и улицу мёл; он сгружал винные бочки у трактиров, и даже зажигал фонари на вечерних улочках...
   Возвращался в своё жилище поздно, и усталый. Но дома его всегда ждала радость. Её звали Хельга. Молодая, очаровательная девушка полюбила бедного романтика, и, несмотря на выгодные с денежной стороны предложения от престарелых, немилых женихов, ушла к нему - бедному, бесталанному, но всегда доброму и преданному ей. Точнее даже и не ушла, а бежала, потому что родители не хотели пускать, а потом и прокляли, и публично заявили, чтобы к родному дому она больше не приближалась...
   За девять месяцев до описываемых событий, в пылкую весеннюю пору, когда Кельн захлестнуло благоухание окрестных парков, когда, казалось, сам воздух вторил пылкому птичьему пенью, Ганс в очередной раз вернулся домой, и застал свою супругу в чистом белоснежном платье, которое она до этого надевала лишь единожды - во время венчанья в ближней церковке.
   Хельга сказала волнующим, тёплым голосом:
   - Ганс, милый, я хочу, чтобы у нас был ребёнок...
   От неожиданности Ганс Теодор застыл на пороге. Затем - промолвил тихо:
   - Что же, дорогая жена моя, воля твоя...
   И был лик Ганса бледен и печален. Конечно, Хельга заметила это, и молвила тем же нежным тоном:
   - Я вижу, что в сердце твоём печаль, и сомнения. Знаю, в чём причина их. Ты сомневаешься: будет ли наш ребёночек счастлив, когда мы живём так бедно, и заработанных твоими трудами и моим шитьём денег едва хватает на то, чтобы нам самим прокормиться...
   - Да, истинно так... - вздохнул бедный Ганс.
   И тогда Хельга поднялась, и с просиявшим ликом, шагнула к нему. Голос её звенел от счастья и нежности:
   - Знай же, что многие ночи я почти не спала, но молилась Богородице о ребёночке, и о счастье для него. Также каждый день я ходила в наш главный Кельнский собор, и молилась перед ЕЁ ликом. И вот недавно я получила ответ...
   По щекам Хельги катились светлые слёзы, и Гансу показалось, что их бедное жилище заполнил небесный свет. Он робко улыбнулся, и, уже уверовав в чудо, спросил смиренным шёпотом:
   - Что же ты увидела?..
   - Пойдём... пойдём... - прошептала Хельга, и, обхватив Ганса за запястья, провела его к окну, и там зашептала. - Видишь - звезда...
   Из их почти подземного этажа был виден лишь крошечный кусочек неба, да и то - если вплотную подойти к окну. Эта крошечная небесная долька стала бархатной, и бесконечно глубокой, и сияла и пульсировала в ней звезда, которую Ганс никогда прежде не видел. Звезда была подобна бриллиантовой слезинке, и совсем не такая, как иные звёзды, но близкая и тёплая. Сердцем своим почувствовал Ганс, что звезда обращена к нему, и к Хельге. Чувство было замечательное - это было тихое, но всеобъемлющее счастье.
   Разве же можно было сомневаться?.. Да к Гансу Теодору даже и мысли не пришло, что можно усомниться в том, что Бог обратился к ним; и что рождение и жизнь ребёнка будет освещены счастьем...
   
   * * *
   
   И вот прошло девять месяцев, и наступил день родов. За занесённым снегом окном не было видно чудесной звезды; но, даже если бы удалось разгрести высочайшие сугробы, всё равно остались бы плотные тучи, которые вот уже который день застилали небо.
   В эти месяцы Ганс Теодор работал так много и так уставал, что на творчество просто не оставалось сил. И всё же он и Хельга по- прежнему оставались бедными, почти нищими людьми. В ясные ночи можно было любоваться Звездой, но, помимо этого никаких чудес происходило, и ребёнка, и их самих поджидало голодное существование...
   В этот день пригласили квартальную повитуху - ворчливую бабку необъятных габаритов, она и осталась в комнате Хельги, которая рожала. А роды выдались очень тяжёлыми; Хельга, несмотря на свой терпеливый, смиренный характер не могла сдержать криков от страшной, раздирающей её тело боли.
   Уже несколько часов прорезали мрачные каменные стены крики Хельги - Гансу казалось, что там, в нескольких шагах от него, застенок инквизиции. Его ладони были расцарапаны в кровь, но он и не замечал, что ранит себя ногтями. Глаза его застилали слёзы, но он неотрывно смотрел на изначально высокую, но теперь почти уже полностью прогоревшую свечу. Ему казалось, что свеча - это жизнь Хельги. Она жалобно трепетала, почти угасала, а Ганс молил:
   - Только не исчезай... не уходи...
   Вопль Хельги возрос до пронзительной, запредельной ноты, и вдруг резко оборвался. Тут же и пламень свечи всколыхнулся и исчез. Непроглядная чернота заполнила комнату.
   И тут в соседней комнате зародился новый крик. Кричала не Хельга, не ребёнок, но бабка-повитуха.
   Ганс силился встать, броситься туда, и на месте разузнать, что же произошло, но словно незримые цепи приковали его к стулу, а стул - к полу. И он вскрикивал, плача:
   - Что же там?.. Что же!.. Скорее!..
   И тогда дверь распахнулась - слепящим золотом метнулись отблески многих свечей. На их фоне, застилая почти весь дверной проём, чернел силуэт бабки-повитухи. Она вскрикивала и рыдала; но всё же с трудом можно было разобрать, что она говорит:
   - Дьяволов ребёнок... родила... не мальчика... не девочку... КНИГУ!!!
   И, лишилась чувств, бабка тяжёло грохнулась на пол.
   Тогда к Гансу вернулась способность двигаться, и он бросился к своей супруге.
   
   * * *
   
   Хельга лежала на плотной дублёной шкуре, которую в последствии предполагалось убрать. От пережитых мучений её лик потемнел, под глазами появились синяки, её одежда и шкура, на которой она лежала, были пропитаны кровью, но при этом Хельга была в сознании, и шептала:
   - Ганс, милый, скажи скорее, кого я родила? Мальчика или девочку?
   На шкуре, меж дрожащих ног Хельги лежала Книга. Обложка была перепачкана кровью, а от застёжки внутрь Хельги тянулась пуповина, которую ещё предстояло перерезать.
   Ганс едва подавил крик; едва сдержался, чтобы не броситься прочь от этого кошмара.
   Несмотря на бедственное своё положение, Хельга замечала всё, что происходила с её мужем, она побледнела ещё сильнее; по её влажным щекам потекли новые слёзы.
   - Что же он не кричит? Неужели ребёночек появился мёртвым?.. Ответь же мне скорее!.. Ганс, что же ты молчишь?!
   - Я не знаю... - прошептал Ганс.
   Хельга попыталась приподняться, однако силы оставили её, и она повалилась навзничь, нервно кусая, и без того истерзанные в кровь губы.
   Ганс быстро прошептал молитву, чтобы Господь уберёг его от Дьявольской напасти, подошёл, и склонился над книгой. Он протянул к ней руку, и дрожащими пальцами дотронулся до окровавленной обложки. И тогда почувствовал Ганс, что книга пульсирует, словно бы под обложкой было сокрыто живое, человеческое сердце. И тогда он поспешил заверить свою супругу:
   - Он жив...
   Хельга блаженно улыбнулась, и тут же лишилась чувств.
   Зато пришла в себя бабка-повитуха - она только глянула на Ганса, который пытался разрезать пуповину, и тут вновь зашлась воплем.
   Можно было бы её выпроводить, но в своих причитаниях бабка грозилась бежать к городскому судье, а тот вполне мог обвинить Ганса и Хельгу в сношениях с Нечистым.
   И тогда Ганс бабке всё то немногое денежное имущество, которое им удалось скопить к этому дню Взамен же он взял с бабки слово, что она никому и ничего не расскажет об увиденном.
   Бабка прохрипела нечто невнятное, и, охая и причитая, поспешила восвояси.
   Ну, а Ганс Теодор вернулся к своей супруге и "ребёнку", он перерезал пуповину; а затем осторожно обмыл книжную обложку заранее уготовленной тёплой водой.
   Открывать книгу он пока что не стал - он ждал, когда очнётся Хельга.
   
   * * *
   
   Хельга очнулась весьма в скором времени, и тут же попросила у Ганса, чтобы он преподнёс ей младенца. Мать шептала слабым, но счастливым голосом:
   - Наверное, дитё очень проголодалось; ну ничего - сейчас я покормлю его грудью. Кстати - это мальчик или девочка?..
   - Это... это... - начал было Ганс, но не нашёлся что сказать, и просто поднёс к Хельге книгу.
   Хельга спросила:
   - Я вижу чудесную книгу, но, милый мой супруг, где же наш ребёночек...
   - Ты родила книгу... - быстро прошептал Ганс, и потупил взор - он опасался, что Хельга вновь лишится чувств, или, хуже того - у неё случится истерика, совсем не выносимая при таком бедственном физическом состоянии.
   Однако Хельга приняла эту весть с поистине христианским смирением. Голос ей был ровен и ясен как солнечный свет в безоблачный летний денёк.
   - Его появление было благословлено небесами, стало быть и облик его образовался с благословения Божия. А раз так - это счастье. Нам неисповедимы пути Господни, но Он завещал нам радоваться Жизни. И мы будем жить Счастливо. Эта книга - это наш ребёночек, и впереди нас ждут новые чудеса и Счастье...
   Затем она приняла Книгу из рук Ганса, осторожно прижала её к своей груди и зашептала:
   - Она тёплая и живая. Я чувствую биение жизни в ней. Но я чувствую в ней волнение - она голодна; но чем же кормить книгу? Ведь не моим же молоком?
   Тогда Ганс предположил:
   - Думаю, надо открыть обложку, и тогда мы всё узнаем...
   Ганс помог своей супруге подняться, а Хельга больше не выпускала своего "ребёночка" - всё держала в своих ласковых руках. Вместе прошли они к столу, уложили на него живую книгу...
   Затем Ганс нажал на застёжку, и книга распахнулась.
   Вот первая страница. Бумага была белая, мягкая и очень свежая; приятнейшее благоухание невинной плоти и типографии исходило от неё. Красивейшие готические буквы складывались в повествование.
   Конечно, Ганс и Хельга начали читать.
   В какой-то мере, там рассказывалось про них: про их светлую, преданную любовь; про чудесное явление живой звезды, про дальнейшее ожидание, но всё это было лишено житейской, земной грязи, с которой супругам приходилось сталкиваться. Это была чудесная, похожая на добрый сон сказка. Сказка особенно восхитительная от того, что читающие сами были её участниками.
   И, чем дальше Ганс и Хельга читали, тем больше они убеждались, что именно так всё и было, а раз так всё так чудесно, то они уже в Раю. Светлейшие слёзы катились из их глаз - они перелистывали страницу за страницей, и не замечали, как идёт время.
   Духовное их счастье было так велико, что исцеление получили и их столько претерпевшие тела. Особенно это пришлось на пользу Хельге - она вновь засияла.
   Но вот они перевернули очередную страницу, и обнаружили, что там повествование обрывается. Хельга зашептала:
   - Я чувствую - она вновь плачет, её надо кормить...
   - Словами. - продолжил её мысль Ганс.
   Он вскочил, бросился в соседнюю комнатку, и тут же вернулся, но уже со свой чернильницей и с гусиным пером. Он обмакнул в чернила перо и начал записывать в книгу, то перечувствовали они в последние минуты.
   Вдохновенье приходило свыше, и Ганс записывал состояние их душ - строку за строкой, строку за строкой. Хельга была рядом, и тоже шептала чувства - и её чувства, посредством пера, ложились на бумагу...
   Пролетело несколько незамеченных ими часов, много страниц было исписано, но, казалось супругам, что они не передали ещё и маленькой доли того, что чувствовали... И всё же, в конце концов, они почувствовали голод.
   Тогда Ганс поднялся и сказал:
   - Я пойду, заработаю деньги нам на пропитание. Вернусь как можно скорее...
   - Да. - пропела сияющая Хельга.
   Она взяла перо, и продолжила записывать. Ганс вышел на заснеженную утреннюю улицу. Случайным прохожим казалось, что взошло второе солнце - так сиял лик молодого отца...
   
   * * *
   
   Воистину счастлив тот, кто любит и верит...
   Полетели, закружились в вальсирующем танце чудесного светлого волшебства полные любви дни. Ганс приходилось ходить на тяжёлую работу, но даже и это он принимал как часть волшебства. Эти часы вне дома были преисполнены чувством скорого возвращения, и счастливейших, ни с чем несравненных часов любви. Он не чувствовал физической усталости; душа же его расцвела и была подобна весне.
   Дома его ждала Хельга. Весь день она проводила рядом с "ребёнком", и записывала на его страницы свои светлые переживания.
   Но вот возвращался Ганс, вливал в чернильницу новые чернила, и продолжал написанное Хельгой. Он записывал то, что чувствовал весь день и то, что продолжал чувствовать рядом с милой супругой и их ребёнком...
   В этих райских чувствах, в нескончаемом танце, в Любви, которая не затухала даже на самое краткое мгновенье пролетела и зима, и весна, и лето, и осень, и вот вновь накинулась на Кёльн зима.
   
   * * *
   
   Та зима выдалась ещё более снежной да вьюжной, нежели её предшественница. Леденящий ветер носился по обледенелым улицам и выискивал свои жертвы. Ветер выл сворой адских псов, и силился прорваться через каменные стены.
   Ветер выл то тонко и пронзительно, то низким, утробным басом; иногда казалось, что стены всё же расступаются и начинает сквозь них пробивается ледовая пурга.
   В одну из ночей Хельга и Ганс сидели за своей книгой, и, как всегда охваченные своим чувством, обращали в слова переживания своих душ. И вдруг ледяной ветер словно бы иглами впился в их шеи. Перо дрогнуло в руке Ганса, и очередное слово оборвалось резкой чертой.
   Супруги испуганно переглянулись.
   Их чудесное чувство не исчезло совсем, но как бы померкло, и они сразу почувствовали себя обездоленными и несчастными.
   Хельга молвила:
   - Мне кажется, что сам Дьявол сейчас на нашем пороге. Господи, миленький, сохрани ты нас; сохрани ты наше счастье, пожалуйста!..
   Ганс крепко сжал её запястье и прошептал:
   - Нечистый попытается ввести нас в искушение, но бы должны быть тверды. Господи, не оставляй нас...
   Ганс вновь взялся за перо, но то, что он описывал теперь было лишь отражением их душевного смятенье.
   А ветер взвыл с новой силой, почти уже победно.
   ...Перо взяла Хельга, но то, что записывала она тоже выходило тревожным, и никак не могли они вырваться от смятенья чувств.
   Хельга шептала:
   - Я слышу, как наш малютка плачет. Ему больно от слов, которые мы в него записываем...
   - Тогда давай остановимся, и не будем писать до тех пор, пока на наши души не снизойдёт прежнее успокоенье. - предложил Ганс.
   Хельга в согласии кивнула...
   И вот они отложили перо, сидели, взявшись за руки, ждали просветления, но просветление не приходило.
   Они глядели друг на друга, глядели по сторонам и видели то, что разучились замечать: они видели убогое, грязное жилище, в котором практически не было никакой мебели. Они видели свою дрянную, грязную и изодранную одёжку; и свои лица - исхудалые и бледные тоже видели.
   И одновременно с их губ слетело признанье:
   - Как же бедно мы живём!..
   И сразу же вслед за тем:
   - Это надо изменить...
   И вот они стали думать, как бы разбогатеть. И вдруг Ганс догадался, воскликнул громко:
   - Я отнесу нашу книгу издатёлю!
   - Что?! - Хельга даже отдёрнулась. - Нашего ребёнка...
   - Ну, да - то есть, я хотел сказать, ребёнка. Но ведь это же - прекраснейшая из всех книг. Ведь, правда? Ведь ты помнишь, сколько блаженных дней мы изведали, создавая её. Это лучшая из книг...
   - Но ведь это наш ребёнок... - слабо сопротивлялась Хельга.
   - Что ж из того? - всё более твёрдым голосом заверял, пришедший уже к окончательному решению Ганс. - Мы поплотнее завернём его в то тряпьё, которое у нас ещё осталось, и он не застудится на улице. И ведь я же не навсегда отнесу его к издателю; пусть издатель перепишет его содержимое, а потом отдаёт. Путь издаёт подобия нашего ребёнка - он получит на этом романе не малый куш, но и нам перепадёт столько, что заживём припеваючи. Наверное, у нас появится множество поклонников, но мы не станем с ними общаться; мы будем жить как и прежде уединённо, но только окружать нас будет не эта грязь, а золото и шелка. И мы будем кормить нашего сына золочёным пером...
   - Дитё всё ещё плачет. - вздохнула Хельга, и мрачен был её лик.
   - Ничего, завтра всё пойдёт на поправку. - заверил её Ганс. - Ну, так ты согласна?
   - Не знаю... не уверена...
   Но по прежнему завывал ветер, по-прежнему тёмные вихри смущали их души, и, в конце концов, они приняли решение, что на следующий день всё же отнесут книгу издателю.
   
   * * *
   
   В ту ночь супруги забылись тревожным сном. Среди кошмарных образов пришло к Гансу виденье. Засияла ИХ живая звезда, и голос непередаваемо мелодичный, и печальный поведал:
   - ...Не поддавайтесь искушенью. Счастье в Вас самих, а не в наружном блеске. Вы достигли великого счастья. Вы испытали небесную любовь. Но вот пришло искушенье, и вы готовы отступить, ради проходящих, ничего не значащих благ. Переборите искус, вернитесь к прежнему. Иначе ждёт вас большое горе...
   - Да, да - я обещаю! - шептал взволнованный Ганс.
   
   * * *
   
   Но вот подступил рассвет. Супруги проснулись, и тут обнаружили, что их жилище заполнено какими-то уродливыми тенями. И без того убогая обстановка искажалась, и, казалось, что невозможно придумать ничего более гадкого, чем эта "конура".
   Хельга морщилась от головной боли, и, наверное, впервые со дня их знакомства, взглянула на Ганса с раздраженьем, проворчала:
   - Как можно жить в такой нищете? Неужели ты не на что не способен? Не можешь обеспечить свою семью?
   - Ладно, ладно! - в тон ей отвечал Ганс. - Вот отнесу... книгу издателю, и мы сразу разбогатеем.
   Они тщательно укутали своё детище в какое-то тряпьё, и вышли на улицу.
   День выдался пасмурным, снова шёл снег, мороз кололся, и, казалось, весна никогда не вернётся. Прохожие спешили по своим делам, и бросали на бедных родителей ничего не выражающие взгляды...
   А вот и особняк, в котором поселился богатей издатель. Уже поднимаясь по мраморным ступеням, Ганс вспомнил о ночном виденье и своём обещание.
   В душе его произошла никем кроме Бога и Дьявола незамеченная битва. И Дьявол, с допущения Ганса одержал победу. Возвращаться ни с чем, вновь выслушивать упрёки Хельги - это казалось слишком тяжёлым. В конце концов он даже решил, что ночное виденье и пришло от Дьявола, который желал оставить их без средств к существованию.
   Лакеи не сразу допустили их в дом - подумали, что пришли оборванцы за милостыней. Но, когда Ганс попросил доложить своё имя, Издатель допустил его. Правда допустил с неохотой, потому что помнил, что Ганс писатель неудачный, и вряд ли сможет предложить что-нибудь стоящее. Он бы и вообще велел не принимать, да, дело в том, что терзала его хандра, и он хотел занять себя хоть чем-то.
   Издатель поджидал их в приёмной зальце. Он развалился на диванчике, и представлял собой образ воистину плачевный: расплывшийся от постоянного злоупотребленья пивом, с постоянной, вещающей о близкой его конце отдышкой. Тем не менее, на издатели был дорогой домашний халат, и он презрительно ухмылялся.
   И первым вопросом было:
   - Ну, что принёс?
   - Самый лучший из всех романов. - вполне серьёзно ответил Ганс.
   - Гх-хм... - ухмыльнулся издатель.
   Далее последовал длинный, вытянутый скучающим издателем разговор, в котором Ганс и Хельга искренно убеждали издателя, что - передают ему лучший из всех написанных людьми романов, а издатель всячески над ними насмехался.
   В, конце концов, издатель сказал:
   - Ну, так и быть, ладно. Я возьму, посмотрю, что вы там понаписали.
   - Но мы не можем оставить вам нашего ребёнка. - твёрдо заявила Хельга. - Вы читайте, ну а мы будем поблизости.
   - А, да пожалуйста. - сразу согласился издатель. - Я не думаю, что чтение займёт много времени...
   - В нашем романе несколько тысяч страниц. - сказал Ганс.
   - Ну, я не думаю, что осилю и сотую часть.
   - Вы просто не знаете, о чём говорите! - убеждённо заявила Хельга.
   И вот они аккуратно развернули своё дитё, и передали его издателю. Тот брезгливо поморщился, и раскрыл книгу.
   Ганс и Хельга замерли - они испытывали торжество, они были уверены, что сейчас издатель засмеётся и заплачет от восторга.
   Издатель прочитал первую страницу, затем - перевернул страницу на сотую, почитал и там. Затем перескочил разом пару тысяч страниц.
   Ганс и Хельга недоумевали.
   Вдруг издатель захлопнул книгу, и изрёк:
   - Бред!
   - Что?! - изумились супруги.
   - Вы принесли мне бред, вот что. - укоризненно говорил издатель. - Постыдились бы отнимать у меня время. Это что - большая шутка? Кто всё это писал, и, главное, зачем? Сколько вы потратили на это времени?
   - Год. - прошептал Ганс.
   - Изумительно? И зачем? Вы что, действительно, надеялись это издать?.. Да кто же это читать станет. Ну, вот возьмём это. - издатель наугад распахнул книгу - выпала пятнадцать тысяч какая-то страница, он начал читать. - "...Тихий, переливчатый восторг, охватывая пространство бесконечности, разрастаясь в наших душах, всё так же пульсировал Любовью. Звезда жила в наших душах, но и мы сами были этой звездой. Наш ребёнок - это и мы, это наша душа; бесконечно сияющая, льющая свет этого чувства, вновь и вновь..." - Та-ак... вот - страница двадцать восемь тысяч шестьсот седьмая. "...Гармония, вечное сияние. Мы - перерождаемся в единую звезду. Но не в звезду космоса. В звезду иных сфер. Ничто не затронет нашего чувства. Любовь - и только она. Нет ничего кроме этого Чувства..." - и так далее, и так далее. - бормотал издатель. - Здесь даже нет никакого сюжета, никаких имён. Это набор восторженных восклицаний; это... это... сожгите это!
   Издатель почувствовал колики в животе, поэтому и рявкнул под конец раздраженное: "сожгите это!" - он оттолкнул книгу, тщательно оттёр замусоленным платком ладони, и крикнул лакеям:
   - Проводите их!
   Хельга схватила книгу, крепко прижала к груди, и вдруг разрыдалась...
   
   * * *
   
   Они вернулись в своё мрачное, убогое жилище.
   Бледные, трясущиеся, продрогшие, с тёмными от отчаянья глазами, стенали и плакали они. У них был маленький камин, они разломали последний из стульев, и после многих трудов развели в камине робкое пламя.
   В душах своих они чувствовали яд, и не могли от этого яда избавиться. Издатель сказал, что их дитё - это бред. За это они возненавидели издателя, но и своё дитё также возненавидели.
   То, что прежде казалось счастьем и любовью, теперь действительно представлялось бредом, бессмысленным словесным болотом. Книга вопила, но этот крик только раздражал - так могла вопить только гнусная тварь.
   - Столько сил потрачено на этот бред! - шипел Ганс.
   - Это не наш сын! - вопила Хельга. - Разве же я могла родить книгу?! Что за бред?!
   А ветер свистел, завывал, потешался над ними.
   - Да будь ты проклята! - заорал Ганс и сильно пнул книгу ногой.
   - Нет, не так! - взвизгнула Хельга, распахнула книгу, вырвала ворох мелко исписанных страниц и швырнула их в огонь.
   Листы сразу занялись ярко-белым пламенем. Книга вопила так громко, что закладывало в ушах, из корешка сочилась кровь, жгла руки.
   Но ни Хельга, ни Ганс не обращали внимания ни на вопли, ни на жжение - они методично разрывали своё дитя, и бросали его частицы в пламень... Через несколько часов всё было кончено.
   В комнате было жарко и душно; закопчённые, похожие на чертей Ганс и Хельга опустились на пол, и тут почувствовали, что у них уже нет сил, чтобы подняться, и что близка их смерть.
   
   * * *
   
   И тогда чудесным образом распахнулся над их головами потолок, и засияло усыпанное яркими зимними звёздами небо. Знакомая звезда была ярче иных, но она больше не грела - голос её звучал холодно и отчуждённо.
   - Слаб человек. Легко отказывается от данного ему безмятежного рая. Что же, идите своей дорогой. Отвергнувшие дар, вы всё же придёте ко мне...
   
   * * *
   
   В следующем году у Хельги родилась девочка, а ещё через год - двойня, оба мальчики. Жили бедно. Ганс выбивался из сил - работал иногда по пятнадцать часов в сутки. Хельга не только занималась с детьми, но и шила, и плела, и стирала на заказ.
   Гансу Теодору так и не удалось больше издать ни одной книги. Он умер в пятьдесят три года от разрыва сердца. Хельга дожила до семидесяти шести, и ей, уже ослепшей, довелось услышать, что её сыновья стали известными учёными.

КОНЕЦ.
16.01.02