<<Назад
   
"Назгулы"
    (фэнтези-роман)
(редакция 2006 года)


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   "ВОРОН"
   
   ВСТУПЛЕНИЕ:

   
   Этот роман посвящается 9 кольценосцам - тем, ужас вызывающим темным призракам, с которыми довелось столкнуться хоббиту Фродо в конце 3 эпохи Средиземья.
   Однако, действие разворачивается за 5 тысячелетий до падения Властелина Колец - в середине 2 эпохи. В те времена, когда еще сиял над морем Нуменор - блаженная земля, дар Валаров людям; когда разбросанные по лику Средиземья варварские королевства, сворой голодных псов грызлись между собою, не ведая ни мудрости, ни любви; когда маленький, миролюбивый народец хоббитов, обитал, пристроившись у берегов Андуина-великого, и даже не подозревал, как легко может быть разрушено его благополучие...
   Да - до падения Саурона было еще 5 тысячелетий, и только появились в разных частях Средиземья 9 младенцев. На этих страницах - их трагическая история: детство, юность... Они любили, страдали, ненавидели, боролись - многие испытания ждали их в жизни не столь уж долгой, подобно буре пролетевшей...
   
   
    ГЛАВА 1
    "ХОЛМИЩИ"
   
    Сейчас уже не встретишь таких раскидистых и высоких деревьев, какими полнился когда-то Ясный бор. На востоке его зеленые дебри тянулись на многие недели пути, и это в том случае, если знаешь тайное тропинки, а нет - можно и вовсе заблудиться. Говорили, что лес хранит тайны - так оно и было. В сердце мечтательном величавая лиственная стена пробуждала образы поэтические. Бродили где-то в лесных чащобах эльфы, видели там и энтов.
   А на западной опушке, выступала шагов на сорок из древесной стены величавая береза. На ней располагался дощатый настил, приютивший в один тихий и прохладный июльский вечер, молодого хоббита, именем Фалко.
   В окнах, между листьями, открывался такой вид: в полуверсте к западу начинались холмы (хоббитские Холмищи) - склоны их пышнели высокими яблонями и вишнями. От земли поднимался туман, отчего эти холмы казались спустившимися с небес, принявшими земную форму облаками. К востоку - любовался закатом Ясный бор; он, словно бы не хотел выпускать дочь свою березу, вытягивался к ней древесной дланью. На окраине его стояли несколько ее младших сестричек- березок; краснела рябина. Волшебным ногтем блестел серебристый валун. Чуть к западу белело туманной вуалью озерцо, в которое втекал звонкий ручеек, а выбирался уже тихий, располневший от какой-то озерной тайны, до самого Андуина тек задумчивый, сторонясь открытых мест.
   Но вот Фалко насторожился - чуткие его уши зашевелились - по едва уловимому треску ветки, он уже понял, что из Ясного бора выбежит олень. Спустя несколько секунд это и произошло.
   Красавец олень с широкими рогами, выбежал в туман у озерца, резко крутанул головой, посмотрел прямо на хоббита, некоторое время постоял напряженный: раздумывая, является ли тот врагом, дать ли деру, или же, все-таки, утолить жажду. Но вот олень почувствовал, что - это хоббит, а не лесной охотник - тогда он склонил голову к воде...
   Неожиданно раздался пронзительный звук, будто кто-то оборвал натянутую до предела струну. Фалко сразу определил, откуда этот звук прорезался. Обернулся. Так и есть: олень взметнул рогатую свою голову к небу, издал громкий крик, на который из глубин леса пришел ответ столь же печальный.
   Вот зверь покачнулся, рухнул. - из шеи поверженного длинным, темным перстом торчала стрела. Кусты, против озера раскрылись - выпустили фигуру раза в два большую, чем хоббит.
   Туор! - это имя громко сорвалось с уст Фалко.
   Фалко в один прыжок перескочил к краю помоста, оттуда - на широкую ветвь, ну а с нее - соскочил на землю.
   Пробежал до берега, там остановился возле оленя. Туор стоял рядом - закреплял лук. Этот охотник превосходил Фалко в росте почти в два раза, а, значит, и среди людей он был высок - под два метра. Был Туор очень молод, по хоббичьи круглолиц, волосы - длинные, темно- пепельные, убранные в косу; был он тонок, но широкоплеч. Темно-зеленая одежда говорила о том, что он из племени охотников.
   - Туор! - с горечью повторил Фалко и посмотрел на поверженного оленя.
   Туор склонился над зверем, сильным движеньем выдернул стрелу, обмыл ее в воде, положил в колчан, и тут увидел, что Фалко плачет. Голосом в котором искорками блистали зернышки смеха, поинтересовался:
   - А-а-а, Фалко... Чем это ты не доволен?
   Хоббит с негодованием выдохнул:
   И не жалко?!
   Кого? Оленя? - Туор улыбнулся. - В такого же зверя правил стрелу и мой дед, и прадед, и прадед прадеда. Также охотимся мы и на иных зверей, чтобы зимой была еда, теплая одежда. И убиваем всегда не больше, чем надобно и нам, и вам.
   Конечно, Фалко знал об обмене; ведь хоббиты - прекрасные садоводы, а лесные люди - умелые охотники. И он вынужден был признать, что сам несколько раз ел жаркое...
   А туман сгущался: видно было шагов на тридцать; дальше, из трав поднималась густо-бирюзовая стена, которая в верхнем окончании своем, неуловимо переходила в небеса.
   Сами небеса стали густо-голубыми, и поднялась там одинокая звезда.
   Скажи, Туор, а ты на комету смотришь? - зашептал Фалко.
   Да, - коротко ответил Туор, который перевязывал оленя, чтобы закрепить его потом у себя на спине.
   Скоро туман уляжется. Ночь будет ясной, и вновь мы увидим ее. - шептал Фалко. - А Бродо-звездочет предсказал ее появление еще за месяц до того, как иные увидели. Предвещал Бродо, что не к добру эта комета...
   Да верьте вы ему больше! - в сердцах воскликнул Туор. - Она - красавица ночная, красная коса - вот и все.
   Но Фалко возражал ему:
   Так все говорят - комета и комета - хотя и смотрят на хвост ее в предрассветный час, он тогда бардовым, как кровь, становится. А на увещания старины Бродо отвечают: "Какая еще такая беда? Отродясь никакой беды у нас не было. Понимаешь, Туор - большей беды, чем засуха, они и представить себе не могут... А вот недавно на северной нашей окраине видели трех драконов! Огромные, словно горы, а полетели на запад.
   И ведь этому вашему Бродо возражали, что драконам никакого дела нет до Холмищ?
   Да...
   И правильно!.. А вообще - приглашаю тебя сегодня, в гости. Моя супруга, Марвен - со дня на день пополнение должна принести. Кто-то будет - мальчик иль девочка?.. Ну так вот - я и не хуже Марвен научился готовить: так что пальчики оближешь. И грибы твои любимые будут. Белые. Ты как - жареные или вареные?
   Фалко прокашлялся и вымолвил:
   Туор, выслушай меня: у меня самого гость. Вот не знаю только - проснулся ли он? Утром у меня появился и весь день прохрапел. Сдается, что и сейчас храпит, но обязательно надо проверить.
   Кто ж он?
   Фалко не ответил. Он насторожился - задвигались его большие уши. Он кивнул в сторону зарослей, которые приобрели серебристый оттенок.
   Теперь и Туор услышал, что в зарослях двигался кто-то. Охотник по шагам мог отличить любого зверя, и даже птицу, когда она двигалась по земле, но ничего подобного тому, что он слышал теперь - он не знал.
   Шажки были очень быстрые - они почти сливались, будто шел не один, а несколько. Вот, с пронзительным криком, вылетела из кустов встревоженная птица
   А в следующий миг, Фалко схватил Туора за руку, выкрикнул:
   Смотри!
   Там, где серебро зарослей таило глубокие черные тени, появились три кроваво- красных блюдца - затем раздалось злобное шипенье.
   - Туор, ты знаешь, что это? - как ребенок теребил Туора за руку Фалко.
   Нет, нет. - выдохнул испуганный не меньше хоббита, охотник. - Отродясь такого не видывал. Вот что - кто бы это не был - мне он не нравится.
   Туор выхватил лук и натянул тетиву.
   Шипенье переросло в яростный вой, чем-то сродни волчьему, но только более верещащий. Затем кусты вздрогнули, и большое тело, ломая ветви, отступило...
   Туор, не убирая лука, замер - вглядываясь, вслушиваясь.
   И вновь раздалось шипенье: теперь на некотором отдалении.
   Оно было голодно и почувствовало запах оленьей крови, - напряженно шептал Фалко.
   Туор расслабил лук, и стал поднимать оленя, приговаривая:
   Теперь бы побыстрей до дому добраться; ну а завтра с утра - мы всей деревней соберемся и изловим эту тварь.
   Даже и не думай. - твердо отчеканил Фалко. - Теперь я тебя никуда не отпущу! Оно, ведь, ждет тебя. Будешь идти- оно на тебя из стволов и набросится
   Ладно. Веди. - согласился Туор.
   И вот они повернулись и зашагали к Холмищам.
   Шли молча и быстро. Темно-серебристый туман, расходился шагах в пяти пред ними и плавно смыкался за спинами.
   Ах, ты проклятье! - выкрикнул вдруг Туор и резко обернулся.
   В пяти метрах позади, мерцали мертвенным светом три кровяных глаза.
   Убирайся! - крикнул Туор и вновь выхватил лук.
   Глаза закрылись, что-то задвигалось в тумане.
   Оно вокруг нас кружит. Быстро-быстро.... - зашептал Фалко.
   Теперь и Туор слышал, как гудит вокруг туман - массивное тело носилось там, да так стремительно, что могло наброситься тараном и он бы и стрелу не успел пустить. Туман все темнел, и вот уже и собственной руки не стало видно за его стягами.
   Это колдовской туман. - прошептал Фалко. - Говорил ведь Бродо...
   Массивное тело все носилось вокруг; постепенно сужались круги, а один раз Фалко вскрикнул, так как, что-то жесткое, холодное, но живое оцарапало его лицо.
   В это мгновенье их лиц обвил сильный порыв западного ветра.. Этот ветер погнал темную дымку, поднял ее над землей и разорвал в клочья.
   Вот тут то и раскрылось небо: темно-голубое на западе; черное, все усеянное звездами - на востоке. Виден стал и Млечный путь, и комета, которая, растянувшись красным хвостом, захватывала треть юго-восточной части небес.
   Над Ясным бором восходила полная Луна; разлитое в воздухе серебро ее было столь сильно, что от Туора и хоббита потянулись тени...
   Раздался болезненный вопль, и массивное тело, взмахнув отростками, дохнув зловоньем, несколькими стремительными прыжками перенеслось к Ясному бору, и переломав кусты умчалось в чащу.
   Брр-рр, тварь какая. - с отвращением выдохнул Туор.
   Похоже на паука, которого раздули во много раз, и заставили охотиться не на мух, а на людей и хоббитов. - добавил Фалко.
   Вопль еще раз прорезался среди темных стволов Ясного бора, затем - наступила тишина.
   Друзья же быстро пошли и вскоре оказались на хоббитской дорожке. Сложена она была из точно подогнанных друг к другу каменных плиток.
   
    * * *
   
   Самые близкие к Ясному бору холмы были не обжиты. Зато, чем дальше, тем выше становились холмы, тем больше в них было хоббитских нор. Причем, в самых высоких холмах жили и самые древние, многочисленные роды; они, углубляясь в почву, рыли помещения для молодых до тех пор, пока кто-нибудь не изъявлял желания отселиться. Тогда, по старой традиции, рыли всеобщими усильями для него жилище.
   Обжитые встарь холмы (те, которые высились у самых берегов Андуина), и достигали в высоту метров тридцати - представляли собой выделанные из природы, зеленые, огородные горы.
   Окраинные холмы, в одном из которых и поселился молодой Фалко, не украшали тучеобразные, многовековые яблони, но и там все было мило. И там красовались яблоневые да вишневые рощицы - кусты разных злаков зелеными стенами огораживали их. Бока этих холмов смотрели в ночь круглыми глазами, за которыми горели ярко-златистые блики очагов.
   Вообще, в это время "глаза" должны уже были затухать, а хоббиты - желать друг другу приятных сновидений; однако, теперь сияли все окна - в том числе и на дальних, больших холмы - и, казалось, что все там заполнено маленькими светлячками. Хлопали калитки; чуткие уши уловили бы тихие хоббитские шажки, зато голоса их, нарочно громкие, услышал бы каждый. У одной из калиток, в свете факелов, стояло целое семейство - хоббитов сорок. Маленькие хоббитята прыгали возле своих родителей, те переговаривались:
   Какой крик был!
   А, может, баловался кто?
   Да кто ж таким голосом баловаться может?
   Покричало и ушло! - заявила пожилая хоббитка, а другая ее поддержала. - Нечего детей пугать. Мало ли, какой там был зверь - и так ясно - от Ясного бора добра не жди. Пойдем в нору - там уж никакой опасности...
   Тут заметили они Фалко, а за ним.... Молодая хоббитка, как завизжит:
   Чудище лесное!
   Фалко отскочил в сторону, развернулся. А это всего лишь Туор вместе со своим оленем шел; и именно олень придавал контуру лесного охотника какие-то небывалые, чудовищные черты...
   О-о-о! - заплакала хоббитка, а иные хоббиты выставили факелы - ведь иного оружия у них не было...
   Это мой друг - Туор. - успокоил их Фалко.
   Тут хоббиты увидели, что это, действительно, человек. На Фалко крупным градом посыпались вопросы:
   Где ты был?.. Слышал крик?.. Видел ЕГО?.. Ну, и какое оно?..
   Вопросов было множество - тем более, стали подходить хоббиты и с других холмов, и каждый нес какой-то свой вопрос. Поначалу Фалко еще пытался всем отвечать; потом, однако, махнул рукою.
   Вопросы же продолжали сыпаться и, похоже, спрашивающим было совершенно безразлично: отвечает им Фалко или нет - они уже придумали на каждый вопрос и ответ.
   Эй, эй! - окрикнул их Туор. - Эй! Эй! ЭЙ! - взревел он из всех сил - хоббиты примолкли - смотрели теперь только на него. - На опушке, возле Спокойного озера, видели мы тварь вроде паука, только размерами раза в два больше медведя.
   По хоббитской толпе прокатился вздох изумления: "О-о-ох?"
   Ну, ничего, - попытался их успокоить Туор. - Вот завтра мы, лесные охотники, эту тварь изловим.
   А мы вас тогда белыми грибами одарим! - поспешила заверить Туора одна из хоббитских хозяек.
   Фалко, такой поворот дел вовсе не устраивал, он громко крикнул:
   Не вздумайте надеяться на лесных охотников! У нас и самих есть руки!
   Помолчал бы ты, Фалко Рытникс! - выступил пузатый хоббит из рода Пузатиксов. - Что вмешиваешься? Говорит, ведь, добрый человек, что помогут.
   Да я не о том. Эту тварь они, может, и изловят, но она - предвестница большей беды.
   Да кто тебя слушать станет? Ты больше с этим звездочетом болтай...
   Ладно - пошли, пошли, что с ними говорить? - потянул Туора Фалко.
   Хоббиты кричали вслед Туору еще какие-то вопросы, однако Фалко тянул его так сильно, что охотник не успел ничего ответить.
   
   * * *
   
   Холм, в котором жил Фалко, сильно отличался от иных хоббитских холмов. Взглянешь на холмы его соседей, и что же - ровные ряды деревьев, стены кустов и многое иное с архитектурной точностью созданное, и уже описанное выше.
   Что же представлял собой холм Фалко? Прежде всего, калитку, у которой не было забора, и сделанную исключительно ради колокольчика, который оповещал хоббита, когда приходили к нему гости (а случалось это не часто, так как, он любил одиночество). Главное же: вместо аккуратных яблонь и вишен - несколько беспорядочно разбросанных деревьев; вместо ухоженных грядок - увитые сорняками бесформенные мазки на земле. Среди этого желтел овал аккуратной и вполне хоббичьей дверки (подарок родичей его Рытниксов).
   Фалко отпер калитку - пропустил вперед Туора. К двери Фалко вела вьющаяся между валунами тропка (валуны Фалко убирать было лень - он считал, что несколько лишних каждодневных шагов лучше многочасового однодневного труда).
   Туор сказал:
   Вот завел бы ты женушку, семейство - вот бы у тебя и сад разросся.
   Ах, да что ты говоришь! - отмахнулся Фалко. - И зачем мне этот сад и женушка? Соседи посмеиваются - да мне то что? Подумаешь - у них сады! А мне и от своего - в желудке не бедно. Хватает и на зиму. Но у них то в погребах запасено на целые годы. У них там все заставлено всякими бочонками, да баночками... Вот и переставляют они эти баночки, да только о своих садах и говорят. Я от этих разговоров и сбежал... Однако, глянь-ка - гость-то мой уже проснулся...
   Хоббит указал на кругляш оконца из которого лился, оставляя на траве вытянутый овальный контур, теплый свет - оттуда слышались какие-то голоса.
   Фалко предложил:
   Давай-ка к кухне тихонько подойдем и заглянем.
   Они прокрались между стиснутых деревьями ореховых кустов, и оказались под распахнутыми ставнями Фалковой кухни. Оттуда сильно пахло грибами (жаренными); яблочным пирогом, сластями и жарящейся уткой.
   Это он, - прошептал Фалко,
   В следующее мгновенье раздался грохот, и звон бьющейся посуды. В это же время, две ручищи подняли Фалко и Туора вровень с окошком - и они увидели, что на полу, под грудой всяких мисок, под большим яблочным пирогом шевелится что-то, и торчит оттуда, вздымается вместе с ругательствами, густая, темнеющая борода. Одновременно с этим распахнулась дверка, и из коридора шагнул на кухню (едва не задевая потолок) - высокий, златокудрый юноша, с тонкими, музыкальными чертами лица; и совсем не юношескими мудрыми очами. Конечно - это был эльф. Он вошел на кухню со словами: "Вот еще одна сковорода." - замер на пороге, разглядывая эту сцену. Замерли Фалко с Туором, замер и обладатель густой бороды - смолкли его проклятья, а среди посудин появился жаркий, изумрудный глаз, который крутился из стороны в сторону.
   Тут эльф рассмеялся - этот смех, словно бы пел: "Жизнь прекрасна, создана для счастья, а не для печали и слез!" и, слыша такой смех, трудно было с таким утверждением не согласится. И Фалко, и Туор улыбнулись. Улыбнулся и изумрудный глаз - а из-за спин, из ночи, пришел такой громово-раскатистый басистый хохот, что Фалко с Туором вздрогнули.
   Но эльф смеялся звонче всех, вот он заговорил, точно запел - слова его плавно перетекали из одного в другое:
   Вот уж удивительная встреча. Такое совпадение! Мьер, дружище - да поставь же их; ведь, один из них - хозяин этого жилища.
   Фалко и Туора пропихнули через окно, и вот они, стоя на полу, поняли, наконец, что произошло: оказывается, пока они подслушивали у кухни, к ним сзади подкрался обладатель громового баса - человек, двух с половиной метров в росте, неохватный в плечах и в пузе; с широким, бородатым лицом, одетый в какую-то грубую, из травяных тканей одежду. В это же время, услышав шелест, поскользнулся, рухнул с посудой и с изготовленным ужином гном. Гном как гном - ростом чуть больше хоббита, с большим мясистым носом, и с великолепной, уже описанной выше, бородой. Наконец, так получилось, что в это же время на кухню вошел и златокудрый эльф.
   Так они и встретились. Однако, до окончания этой ночи было еще далеко.
   
    * * *
   
   Через некоторое время, Фалко хлопотали со сковородками, варили в котле грибной суп и выправляли измятый гномом яблочный пирог. Хоббит рассказывал о своей встрече с гномом:
   - Вчера утром отправился я в очередное путешествие. До южного моста часа за два дошел, и было еще тихо- тихо; только недавно первые петухи прокричали. Из Охранной нашей башни, как полагается - храп; а у входа моста - цепь ржавая перетянута - зачем она, спрашивается, когда каждый перебраться может? Только я к этой цепи подошел, глядь - а с западного берега этот гном идет. Гномы, сам знаешь - у нас редкость; пройдут, бывало, большим отрядом - по каким-то своим делам торопятся, на нас даже не взглянут, не остановятся. А этот-то один идет - я сразу приметил, что уставший он до такой степени, что едва на ногах держится. Лицо посеревшее, осунувшееся; нос его длиннющий - как огурец висит - только борода в порядке - ах, да еще топор за спиной блестит - таким топором раз треснешь - дуб перерубишь. Удивительно, как он еще под его тяжестью не падал. Ну, он подошел ко мне и тихо так спрашивает: "Это что ж за земля такая?" - Я ему: "Холмищи. Самое большое и единственное поселение хоббитов" - он и просиял: "Хоббиты?! Так ведом мне ваш народец! Я то думал - где бы остановиться, передохнуть с дальней дороги; где перекусить.." - И я с радостью пригласил гнома в свой дом, ведь - это же так здорово - услышать истории о странствиях; узнать, что в мире творится, а то живем - как на острове! Пошли мы ко мне домой, а гном мою котомку заметил и спрашивает: "А куда ты собрался?" - "Погулять, по белу свету походить. Быть может, до самых Серых гор дойти". А он тогда молвил: "Тогда еще лучше, что мы встретились. Сейчас любые походы опасны. По дорогам движутся вражьи силы - вылетит на тебя стрела - ты и не поймешь, что случилось..." Я его стал расспрашивать, что за "вражьи силы", да он раззевался, пообещал у меня дома все рассказать. Привел я его, стал завтрак готовить, а он зовет меня и говорит: "Будь же добр - дай мне перо и бумагу" Я его просьбу выполнил; а он там по листу пером заскрежетал, да так быстро, словно за ним погоня. Я через плечо ему заглянул, но ничего там не разобрать - не язык, а сплошные закорючки. Вот письмо было закончено; он положил его в футляр, да как свиснет: "Карштак!" Тут в комнату, чрез открытое окошко, влетел ворон, которого я еще и раньше приметил - он, пока мы к холму моему шли, все вокруг нас перелетал, да еще раз на плечо этому гному сел. Так гном к его лапе футляр привязал, на ухо ему что-то шепнул, да в окошко и выпустил... Я ему говорю: "Давай теперь покушаем, и расскажешь мне, откуда ты" Но гном тут только рукою махнул, да и спрашивает - где ему поспать можно...
   Вот так да! - усмехнулся Туор. - Ведь, он проснуться в любую минут мог!
   Теперь то я и сам понимаю, что - мог и, даже - проснулся. А тогда вспомнил я одну старую книгу, в которой сказано, что богатыри, после ратных подвигов, спят по три дня. Вот я его за богатыря и принял... И вид у него был такой изможденный, что тут, казалось, не трех, а и тридцати дней не хватило бы... Ладно, сам вижу - глупо поступил. А, хотя... не пошел бы к березе - тебя бы не встретил - кто знает - может, не ты бы сейчас ужинал, а - тобой, под темным кустиком; а олень был бы хорошей приправой к тебе!
   Вечно вы, хоббиты, болтаете!
   Ладно - ужин готов, а гости заждались.
   И вот, вооружившись деревянными подносами, отправились они в гостиную. Это была большая, вырытая по всем хоббичьим обычаям зала, в которой даже и "человеку-медведю" было где разместиться - правда, сидел он не на стуле, а прямо на деревянном полу.
   И вот начался ужин. Особенно отличался в двиганье челюстями гном: он полностью съел яблочный пирог, три тарелки супа, а, также - полностью жаренного гуся. После этого, он выхватил из ручищ "человека-медведя" жбан с медом и осушил его наполовину.
   Давайте, кстати, представимся. - предложил златокудрый эльф, и, поднявшись, молвил. - Имя мое Эллиор, родом я из Ясного бора, но отсюда, до моего дома, если идти прямиком на юго-восток - две недели.
   Я Мьер. - поднялся "человек-медведь". - Мой дом в трех днях ходьбы - среди жужжанья пчел мои хоромы!
   Наконец - я Глони. - представился гном - лишь слегка приподнялся, и с чувством выполненного долга плюхнулся на место.
   Настала очередь представиться Фалко и Туору.
   Затем Глони произнёс:
   А теперь слушайте, почему мы собрались здесь. Вообще-то через три дня, мы должны были встретится в доме у Мьера. Я возвращался от Северных кряжей, шел осторожно... И вот - дней пять назад, слышу впереди страшный хохот, ругань, удары; да еще пламя ревет. Ну - я кустами пополз - смотрю: был, видно, какой-то небольшой городок. Теперь - одни развалины дымятся. А среди развалин орки ходят - награбленное в свои обозы тащат. Стал я внимательнее вглядываться. Смотрю - с севера, все новые и новые вражьи толпищи подходят. На поле, что рядом было, ставят огромные черные навесы, и под навесы те - троллей сгоняют. Вы же знаете, как губительно для них солнце.
   Да, да! - воскликнул Фалко. - Я в книге читал: чуть только коснется их солнечный луч, и они в камень обращаются.
   Так и есть. - подтвердил Глони, и продолжил - Ну так вот смотрю: на поле все больше и больше этих тварей набивается; да там не только орки да тролли, а и такие твари, о которых и мы гномы позабыть успели. День то, вроде, близится солнечный, а над полем тем все тьма сгущается! А вскоре дракон над ними пролетел... Чтобы больше узнать, поймал я одного орка - пришлось его припугнуть маленько - он, что знал - всё мне выложил. А знал, что идут они на Казад-Дум. В тот же день, я вместе с верным вороном своим отправил послание к государю нашему Дарину.
   Начал говорить Мьер:
   Мы тут уже поняли, что Холмищи расположены как раз на пути вражьей армии. Они сожгут и разграбят хоббитские норки между делом, как и тот городок. Вас либо в рабство погонят, либо перебьют... скорее перебьют - они, ведь, к Казаду идут.
   Нет. - вздохнул Фалко, хоть уже и понимал, что Мьер говорит правду. - Нет, нет! - выдохнул он с болью, представив эту жуткую картину. - Ведь, можно же, как-то их остановить, помешать...
   А Мьер продолжал:
   Собирайте вещи, и уходите в Ясный бор..
   Например, к нам. - предложил Туор.
   Мьер быстро расспросил его об охотничьем поселении, и покачал головою:
   Нет, нет - вас тоже надо уходить: когда дракон будет кружить над Холмищами, он заметит и вас. Собирайтесь вместе, устройте временный лагерь там, где деревья погуще, чтобы не увидели вас с воздуха; переждите несколько дней - потом возвращайтесь. Найдете уже не Холмищи, а пепелища, зато сами останетесь живыми; потом заново отстроитесь.
   Туор поднялся из-за стола и сказал:
   Я должен предупредить лесных охотников...
   Да подожди же! - вскочил следом за ним Фалко. - Ведь в лесу этот паук огромный!
   Все равно - я не могу здесь дольше задерживаться!
   Тогда эльф Эллион тоже поднялся из-за стола, и протянул Туору руку:
   Понимаю тебя, и чувствую, какое мужественное у тебя сердце. Пусть же донесет тебя до любимой мой верный Зорень. Зорень!
   Из-за распахнутого окна стремительно приблизился перестук копыт, а затем и сам конь, взметнув густой, огнистой гривой, заглянул в окно.
   Слушайся этого человека - вези его до дома, а потом - возвращайся.
   Спасибо же, ВАМ, Эллиор. - склонил голову Туор
   Не оборачиваясь к Фалко, крикнул ему: "Завтра свидимся!" - после чего выскочил в окно - видно было, как пылающей звездою помчался с холма Зорень, как потом - искрой промелькнул между холмов...
   Тут Фалко вспомнил:
   У нас же завтра праздник! Да... этот глупый, хотя... милый праздник. Только бы он еще тысячу раз повторялся - этот праздник начала сбора яблок! Все будут пить яблочный сок, а у Больших холмов, зальют целое озерцо яблочного сока, и будут в нём плескаться. Все хоббиты соберутся у Больших холмов, чтобы выслушать торжественную речь. Вот там то и можно будет их предупредить.
   Тут Глони зевнул, и молвил сонно:
   Да-а-а... Впереди еще столько дел...
   А сейчас - пора на боковую. - раскатисто зевнул Мьер.
   Что ж, спокойной вам ночи. - заявил Эллиор. - Эти холмы приносят мне печальную память веков минувших. И песни льются из меня. Если хозяин позволит, я буду петь в саду...
   
   * * *
   
   Вскоре Мьер и Глони уже спали, а Фалко и Эллиор сидели в саду под звёздами и разговаривали.
    Эллиор спрашивал
   Расскажи мне о Бродо- звездочёте.
   Он мудрейший из всех хоббитов. У него множество книг. Он их из дальних земель привозил, и у всех Холмищ на грибы выменивал. Ведь, у кого и были книги - те пылились где-нибудь в чулане. Хоббитенка главное азбуке научить - дальше никогда не шло.
   Вот эти то книги и должны быть спасены во вторую, после самих хоббитов, очередь, - молвил Эллиор.
   Только его завтра на празднике не будет. - отвечал Фалко. - Он такой старенький, что едва по своей норе передвигается.... Ну, ничего - ему молодые хоббиты всегда приносят в этот день и яблочный сок, и пироги яблочные. Только - он улыбается насилу, а сам - не рад. Не любит он этих громких праздников, а у нас они так часты! Ему милее всего покой...
   Пойдем к нему сейчас - расскажем все. Начнем собирать книги сейчас, потому что завтра уже некогда - завтра, до заката, все должны будут оставить Холмищи.
   И вот они поднялись, и пошли между засыпающих холмов.
   
   * * *
   
   Через некоторое время они остановились перед высоченным холмом. Дорожка, украшенная аккуратными ступенями, а по бокам - вырезанными из дерева фигурками диковинных зверей - взбиралась на многие метры, а вокруг нее журчали два родника.
   Фалко говорил:
   Здесь и живет Бродо-звездочет. Этот холм называется Родниковым....
   Подожди-ка. - поднял свою музыкальную ладонь Эллион. Он припал ухом к земле, послушал некоторое время; после чего лицо его просияло в счастливой, детской улыбке.
   Восемь родников бьют в разных частях на поверхности, а девятый - всем родникам родитель бьет в глубине и... утекает по подземному туннелю к Андуину.
   Верно! - изумился Фалко. - Вы что же - все их... услышали?
   Эллиор, все также, по детски улыбаясь, кивнул.
   Тут Фалко, и потянул за веревочку (колокольчик зазвенел в доме Брэнди) -
   И сразу же они пошли вверх, среди деревянных, точно живых фигур диковинных зверей; около большого, старого, но ухоженного сада.
   А на склонах холма темнело множество окон.
   Когда они подошли к двери, голос Бродо позвал сверху - тут только Фалко увидел знакомую фигурку, которая контуром выделялась на диске полной Луны. Видна была и смотровая труба, смастеренная Бродо по наущенью гномьих мастеров.
   А вот и сам Бродо. Он сидел на вершине холма. Помимо смотровой трубы там был еще столик на котором лежала карта звездного неба, а также - большая кружка, наполнявшая воздух запахом чая.
   Открывался чудесный вид: западный склон сбегал плавную волною, тянулся подошвой еще несколько метров, а дальше, под крутым берегом уже чернела река Андуин. В этих местах, от одного берега великой реки до другого было почти с версту; и весь этот, чернеющий простор двигался, проплывал маленькими водоворотиками, в которых закручивались и тут же вновь появлялись звезды.
   А на другом берегу виден был туман - в серебре ночного света, он казался очень твердым, будто скальная порода. Чем дальше, тем выше вздымались его отроги, и самые дальние были подобны теряющимся во мраке горам-исполинам. На некоторых из отрогов зловеще поблескивали бардовые отсветы кометы.
   Беду ждите оттуда, - молвил Бродо, и указал в туманные горы.
   А вы откуда знаете? - шепотом спросил Фалко.
   Звездочету шел уже пятнадцатый десяток, а это и по хоббитским понятиям - глубокая старость. Лицо его глубоко было изрезано морщинами и напоминало сморщившийся яблок; но ясные, добрые и мудрые глаза каким-то образом оставляли юношескую живость:
   Не важно, откуда я это знаю, но скажите, эльф, лицом молодой, но проживший втрое больше моего - скажите, ведь я прав?
   И тут лицо старого хоббита омрачилось тревогой, болью.
   Да, вы правы. - ответил Эллиор.
   Что ж. Хорошо, значит, то, что я начал укладывать свои книги месяц назад. Так, ящик за ящиком - но многое ли с меня спросишь? Нет - многие книги еще остались неубранными.
   Эллиор сказал:
   - Сейчас мы продолжим упаковывать книги.
   Бродо кивнул:
   Пожалуйста. Фалко, там, кстати, все знает, все покажет. А я понаблюдаю за звездами... быть может, в последний раз с этого холма.
   Не говорите так мрачно. - вступился Фалко.
   Разве я сказал что-то мрачное? - удивился Брэнди. - Ну, не теряйте времени - книг то еще много.
   Да уж: работы им предстояло немало. Эллион бережно и проворно, аккуратными стопками складывал толстенные рукописи в мешки, и говорил:
   Какие здесь богатства, какая мудрость! Некоторые из этих книг, сохранились в единственном экземпляре. Прекрасная библиотека!
   
   * * *
   
   За спинами Фалко и Эллиона остались залы, где лежали у опустевших полок ожидающие своего часа мешки. Они вышли навстречу пробуждающемуся дню, который приветствовали первые петухи.
   Между холмов, проплывали розоватые лучи восходящего светила, и лучики эти, блестя в бесчисленных росинках, делали холмы живыми, трепетными, готовыми взмыть облаками.
   Вдруг Фалко одной рукой схватил Эллиора за рукав, серебристого его наряда, а другой рукой указал на огромную, облако-образную птицу, которая, словно сон из уходящей ночи, стремительно пролетела над Холмищами к западу.
   Хоббит даже помотал головою - может это и впрямь сон?
   О нет - это не сон, - словно читая его мысли, говорил Эллион. - Нечасто, в наши дни, видели над Среднеземьем эту величественную птицу. В ней дух Майя, а служит она повелителю ветров Манвэ. Только ему, да супруге его - Элберет, известно, какое поручение у великой птицы.
   А орел, поднимаясь все выше, стал белым облаком на западном, лазурном небе.
   
   
  &n bsp;
    ГЛАВА 2
    "КРЕПОСТЬ"
   
   В тоже самое утро, когда Фалко и Эллиор любовались восходящим светилом и орлом Манвэ - в это же самое время, но на несколько сот верст западнее, там, где сливаются в единый поток две горные реки Седонна и Бруиннен, восходящее светило только коснулось верхних отрогов тумана, который вздымался над этими реками. А туман был высок. Всю ночь он клубился, принимал причудливые образа, а теперь, предчувствуя скорую свою гибель в солнечном свете, приостановился, призадумался. Где-то в его темно- серебристых глубинах, глухо и величественно урчали две горные реки...
   Из туманного моря выступали, увенчанными башенками, крепостные стены по которым прохаживались стражники. Их шлемы уже ловили первые солнечные лучи, уже блистали они живым златом.
   С южных стен виделось, лежащее над слитыми воедино реками туманное покрывало; с восточных стен, над туманами, можно было различить златящиеся у горизонта шапки Серых гор; с северной же стены видна была выступающая из темного острова леса живая гора - древесный исполин, мэллорн до которого было версты две.
   Воины прохаживались по стенам подвое: у каждого была добротная, выкованная гномами кольчуга, у каждого имелся и меч в покрытых росписью ножнах; а за спиною - лук, и колчан.
    Был среди них один именем Барахир, прохаживался он со своим приятелем Брандиром и вел такую беседу:
   - Вон мэллорн эльфийский. Есть ли на свете древо более великое, чем он?
   - По мне бы - лучше он раз в десять поменьше стал; а то и смотреть на него страшно - как рухнет на нашу крепость...
   Барахир улыбнулся и вытер широкий, черный ус, на котором туман собрался в несколько крупных капелек:
   - Глупость! Скорее наша крепость сама развалится, чем падет это дерево! Посмотри, какая мощь - оно стояло здесь еще до того, как наши прадеды заложили эту крепость!
   - Да уж - любишь ты этих эльфов!
   - Ну, а ты, Брандир - почему ты их не любишь? Что за глупые предрассудки? Сколько мы живем бок о бок - хоть раз сделали они нам что-нибудь плохое, от чего можно было бы их бояться?! Так нет - почему то их считают опасными колдунами, и матери учат своих детей, что в лес ходить нельзя, что эльфы их околдуют, и никогда уже не выпустят из своего королевства! В этом есть правда: каждый, увидевший их красоты, сам не захочет уходить. Разве же не чарует тебя, Барахир, та дивная музыка, те ясные голоса, которые слышим мы иногда из леса?
   - Так они и затягивают! Так, порой, хочется пойти, поближе послушать - иногда приходится руками за стену цепляться, а то ноги сами несут!
   - Так разве это плохо?
   - Наши дома здесь, а не в лесу, а эльфы боятся выступить против нас открыто, вот и затягивают напевами колдовскими.
   - Ох - да слышал я уже эту басню, Брандир. - любуясь мэллорном, говорил Барахир. - Выходит, что лучше сидеть в кабаке, да за кружкой кислого вина точить лясы, о том, какие эльфы плохие, да какие страшные... Глупо!.. Ну, ничего - завтра прекрасный праздник, завтра всей этой глупости конец настанет!
   Они проходили возле одной из башенок, и услышали голоса, которые доносились из нее.
   - Да это ж, повелитель Хаэрон. - прошептал Брандир.
   В это время дверь в башенке распахнулась, и за ней предстал правитель Хаэрон - статный мужчина с широким, открытым лицом, за его спиною виделись еще двое воинов, а так же какой-то рыжебородый крестьянин.
   Хаэрон выглядел встревоженным - он услышал голоса Барахира и Брандира, и теперь велел им зайти.
   В башенке, от холодных, каменных стен веяло мощью, а в окошечко просунул недвижимое, серое щупальце туман, и замер так, словно бы подслушивая, но на него никто не обращал внимания. Хаэрон быстро прохаживался от стены к стене, и говорил:
   - Сегодня я проснулся в прекрасном расположении духа. А что мне, право, было печалиться - впереди праздник - по приглашению короля эльфов, мой народ должен отправиться к ним в гости, установить, наконец-таки, с лесным народом дружбу. Я вот я иду осматривать наш Туманград - он спит, как невинный младенец. И пусть спит-отсыпается перед грядущим торжеством! С улыбкой, иду к стенам, чтобы взглянуть на доблестных моих воинов, и что же? В башенке у ворот никого нет. Где Маэглин?
   Воины пожали плечами.
   - Так вот - ворота были приоткрыты, и за ними обнаружил я вот этого крестьянина.
   Рыжебородый крестьянин поклонился Хаэрону, а потом и всем воинам (хоть это и было лишним)
   Хаэрон продолжал:
   -И он, этот крестьянин, прямо с порога выпалил мне такие новости, что хорошего настроения, как не бывало. Повтори- ка сказанное, да поживее.
   Крестьянин еще раз поклонился Хаэрону, после чего, быстрым, заплетающимся языком, начал тараторить:
   Крестьянин стал говорить очень медленно, выделяя каждое слово:
   - Вчера, стало быть, пошел я в наш лес по дрова. Шел, шел и, вдруг, заплутал. Хотел, значит, дерево познатней найти, чтоб дымок целебный от него шел - ась заплутал. Ну и там корень мне вздумал под ноги подвернуться...
   Хаэрон еще быстрее стал прохаживаться между стен, и, в нетерпении, выкрикнул:
   - Ты упал в овраг и услышал голоса?
   - Да, да, - так же медленно продолжал крестьянин. - Слышу - говорят. Обрадовался сначала, думал спросить - как из леса выбраться. Да, потом смекнул, что говорят то не по нашенскому, да и голоса то все такие грубые, будто дубины неотесанные. Я то и смекнул - хорошего от них ждать не надо - может и нежить какая, может и колдуны. Ну, перед тем, как из оврага выбраться - страсть как захотелось на них взглянуть. Значит, лег я на земельку и потихоньку стал пробираться - все б хорошо, только корешки прошлогодние подо мною шуршат...
   - И увидел ты воинов? - вновь окрикнул его Хаэрон.
   - Истинно, истинно воинов, - закивал крестьянин. - Да все не наших то воинов. Хоть я их сначала и не за людей, а за каких-то зверей принял. Были они, значит, в шкуры обернуты; все грязью покрытые; ну а волосы у них такие, что не поймешь - толи волосы это, толи шкура. Их там немного было, но откуда-то еще, издалече, целый рой голосов слышался - все таких же грубых. А потом - как волчище завоет! Ну, я и дал деру!
   - От его деревни, до нашего города даже пешая армия доберется за один день, - заявил один из воинов.
   Хаэрон остановился у окна, и хлестнул по щупальцу тумана - то разорвалось в клочья.
   - Знаю... Выходит, в моем государстве замечена армия, или, по крайней мере, большой вооруженный отряд. В это же самое время, ворота моего города стоят нараспашку, и нет ни этого Маэглина, ни ключей... Они, кем бы они ни были, могли бы ворваться и разворошить все это сонное царство. Хорош был бы праздник!
   - Мне кажется... - начал было Барахир.
   - Знаю, знаю, что тебе кажется, - перебил Хаэрон. - Крестьянин мог ошибиться - это могли быть какие-нибудь охотники, зашедшие к нам с севера; или же, может, и отряд, каких-нибудь грабителей, которые никак с исчезновеньем Маэглина не связаны, и которым вообще нет дела до моего города... Что ж, хотелось, чтобы было так...
   В это время, в окошке появилось еще одно щупальце тумана - оно выгнулось до пола, немного растеклось по нему, да так и застыло.
   - Хотелось, что бы было так... - еще раз, пребывая в раздумьях, повторил Хаэрон. Вот повернулся к Барахиру и Брандиру. - К одному из вас у меня есть поручение. Это связано с эльфами.
   - Я! - тут же вызвался Барахир.
   - Хорошо. Ты отправишься в лес, разузнаешь - не известно ли им что-нибудь об Маэглине, и о тех воинах появившихся в наших краях.
   Барахир так и просиял от радости, хотя на какого-нибудь другого обитателя города подобное повеление произвело бы действие устрашающее.
   Он склонил голову перед правителем и молвил:
   - Я побегу сейчас же!
    - Хорошо, - видя его рвение, одобрительно кивнул Хаэрон. - Ты не боишься лесных эльфов? Ты, я вижу, даже рад с ними встретиться.
   - О, я уже несколько раз виделся с ними, - в порыве счастья, выложил свою тайну Барахир. - Ну не то, чтобы я был с ними знаком... но в лес пробирался, слушал их пенье. Они замечали меня, приглашали к костру... Я никому не рассказывал раньше - боялся, вдруг, запретят. А это у меня самое дорогое...
   - Да кто ж тебе запретить может? Ладно, ступай - и не успокаивайся, если какой-нибудь эльф скажет, что ничего не знает. Ты дойди до их правителя, зеленокудрого Тингола - он все знать должен.
   - Да я мигом!..
   Барахир вылетел из башни. Тут он на мгновенье задумался - идти ли от стен до леса в открытую, или же, по потайному ходу, который начинался во дворике таверны "Поросенок и курица"? По потайному ходу он ходил раньше - и теперь вспоминал низкие своды; вечное шуршанье мышей под ногами, заплесневелый запах, исходящий их древних, покрытых паутиной трещин стен, и решил, что лучше, все-таки, идти по туннелю.
   Он прошел по узким улочкам родного Туманграда. Деревянные, ухоженные домики - все темных цветов, но покрытые яркой цветочной вязью; кой-где украшенные фигурками петушков...
   Город медленно просыпался, выступал из ночного тумана. Вот встретился дворник: "Пшиих! Вшиих!" - мягко вычищала его метла улицу. Он, в знак приветствия, склонил перед Барахиром голову:
   - Доброго вам утречка!
   - И вам того же...
   Он уже прошел мимо, и дворник кричал ему вослед:
   - Так будет ентот праздник, ельфов окаянных?!
   Барахир громко ответил:
   -Да, праздник будет! И праздник этот вы все запомните, как начало совсем иной, счастливой жизни! Слышите?! Я чувствую это!
   И это, расправившее над градом перламутровое покрывало июльское утро, и прохладный, наполненный легким трепетом воздух, и предчувствие грядущей встречи с эльфами - от всего этого кружилась у молодого Барахира голова (ему только двадцать три года исполнилось). И вот он, как птица вперед сорвался, с сияющим лицом пробежал по улицам, до таверны "Поросенок и Курица", у открытой двери которой уже стоял, зевал во все горло, пузатый владелец ее, Хэкс, он спрашивал у Барахира:
   - Куда это ты с таким сияющим лицом, Барахир?! Быть может, влюбился?
   - К эльфам я! К эльфам! - радостно выкрикивал Барахир. - В них я влюбился!
   Хэкс покрутил у виска пальцем, хмыкнул. А Барахир уже пробежал во внутренний дворик, и приговаривал:
   - Дурачина ты, Хэкс, дурачина! Сколько уж лет живешь в своем "Поросенке", а не знаешь, что за сокровище сокрыто у тебя! Здесь же дорога к эльфам!
   С этими словами он подбежал к валуну, на котором едва различимы были некие письмена. Барахир надавил на яйцевидную выемку, и валун, с недовольным урчаньем, отодвинулся в сторону.
   Открылся проход: в сгущающейся темени растворялись мшистые ступени, по которым так много раз до этого сбегал Барахир. Теперь он перепрыгивал сразу через несколько ступеней и, даже, забыл поставить на место глыбу.
   Привычно запищали, разбегаясь под ногами, мыши - Барахир мог видеть их маленькими серыми комочками - полного мрака не было, свет просачивался через щели в потолке.
   И вот впереди забрезжил свет более яркий, густо-изумрудный, пахнуло свежими травами, цветами.
   Потайной ход выходил у подножия покрытого дубами холма, а впереди открывалась поляна на которой каждая из бесчисленных травинок испускала в воздух сияние - точно это свечи тянулись навстречу Солнцу, - горели ровным светом, и не источались, но только росли все вверх, да вверх.
   На краю поляны, под у белоствольной березы, стояла эльфийская дева.. У девы были густые, бело- серебристые, до пояса опускающиеся волосы, ясное, без лишних украшений, длинное платье подчеркивало стройность ее фигуры.
   - Я Барахир, из Туманграда. - прошептал юноша.
   Дева молвила:
   - А я Эллинэль - дочь короля Тумбара. Так ты пришел посмотреть, как мы готовимся к празднику? Завтра мы ждем всех вас, но, если ты хочешь осмотреть все сегодня, то я укажу тебе все, что хочешь.
   Барахир ответил:
   - Мне поручено спросить у короля Тумбара - не знает ли он что-либо о некоем отряде или армии, которая скрывается в лесах, а также - не известно ли ему о человеке по имени Маэглин, который сегодня исчез вместе с ключами от городских ворот.
   Эллинель ответила:
   - Вчера, к батюшке прибыли гонцы из Эригиона. Они о чем-то долго говорили, а потом, когда я увидела батюшку - он был очень чем-то встревожен... Но, если бы была действительно замечена какая-то армия - это сообщили бы всем - мы тогда не к празднику, а к войне готовились.
   - В любом случае мне надобно поговорить с вашим батюшкой.
   Эллинэль подала ему свою руку, и он бережно подхватил её.
   Они пошли по тропке, и листья росших по сторонам тополей, кленов и ясеней, осторожно касались их лиц, что-то шептали на ухо. С ветки на ветку, перелетали яркие, словно лепестки цветов, птахи...
   Опять зазвенел голос звонкого ручейка-Эллинэль:
   Сейчас мы будем проходить у пещеры слепого гнома Антарина. С ним связана история, которую знает каждый из нашего народа. Смотри - вон и сам Антарин. Поклонись. Он, хоть и не увидит твой поклон, но почувствует.
   Они проходили возле каменного выступа. Кто знает - быть может, до дней великой битвы на этом месте высился горный кряж - теперь остался только этот, метров в десять высотой; весь покрытый темным мхом камень. В окружении цветущего леса - он выглядел очень несчастно, одиноко. В камне был пробит вход, а внутреннюю пещерку тускло освещало пламя свечи, и, только взглянув туда, Барахир тут же вспомнил о вьюжной, холодной зиме - даже мурашки по его спине побежали.
   А около входа, в стене была выточена скамейка, на которой сидел древний гном с белою бородою, и двумя черными провалами, вместо глаз. Лицо его покрывали глубокие морщины и, так как, кожа его темна и груба была - казалась, что он есть растрескавшееся каменное изваяние.
   Но он был жив - и тоска, и глубокая скорбь, выражались в каждой его черточке.
   Барахир поклонился, а гном вздрогнул, протянул некогда мускулистую, а теперь ссохшуюся, дрожащую руку; провел ей в воздухе перед лицом Барахира, вздохнул, и, слабым кивком головы дал понять, что поклон принят...
   Поклонилась и Эллинэль, и тогда лик гнома на мгновенье озарился каким-то дальним отблеском былого счастья, да, тут же - опять тяжкий вздох, и движение дрожащей руки.
   Некоторое время они прошли бесшумно, и тогда Барахир решился - спросил:
   - Почему он так несчастен? Что стало с его глазами?!
   - В истории этой есть светлое зернышко, но больше - тоски и горести...
   Барахир взмолился:
   - Расскажи!..
   И вот рассказала ему Эллиниэль
   
    * * *
   
   "Во дни юности своей, нынче слепой гном Антарин обладал не только прекрасным зрением, но и руки его были сильны и ловки - средь молодых гномов он почитался лучшим мастером, и выполнил на заказ несколько чаш для государя их Дарина.
   Но не сиделось гному в Серых горах; ведь слышал он о могуществе древнейших гномьих государств. Во дни великих битв, эти, некогда высившиеся в глуби материка горные кряжи встали у самого моря, а подземные залы были или завалены или затоплены водою. Все же, Антарин решил найти останки древних ворот, и проникнуть в древние залы.
   Нет нужды описывать его поход. Скажу только, что претерпел он много лишений; несколько лет провел, разыскивая эти самые ворота - нашел их...
   И вышел из тех зал, неся в руках лишь один предмет - сферу из златистых лучей; в центре которой плавал огромный, больше головы, изумруд.
   - Я нашел его под водою. Этот камень - сердце гномьего мира древних дней; вместе с ним, воскресим мы славу наших предков! Все силы отдам я, затем, чтобы только народ мой стал таким же могущественным, как и прежде!
   С такими вот словами появился он у нас двести тридцать лет тому назад.
   О - я хорошо помню, тот день: молодой гном, с сияющим, ясным лицом; сильный, статный, и, среди своего народа - красавец.
   По дороге к Серым горам, он остановился у нас на одну ночевку и... остался здесь навсегда. В тот вечер, он прохаживался с отцом моим, государем Тумбаром, у берегов Бездонного озера.
   Возле мэллорна, увидел он деву Милиэль - она была моей подругой, и, нынче нет ее уж среди нам...
   Антарин смолчал тогда, но, следующим утром не ушел - не ушел и потом - через неделю, через месяц...
   Он ходил, мрачный, с каждым днем все бледнел и худел - ведь, все это время, он почти ничего не ел. А через три месяца, он явился к Милиэль, пал пред нею на колени, и такую речь изрёк:
   - Наверное, не к добру была наша встреча! Но теперь уж этого не изменить, и мне тебя не забыть никогда. Знай же, о прекрасная дева - я полюбил тебя! Да - я знаю, что гном эльфийской деве не пара, и никогда за эти месяцы даже и не смел надеяться, что ты ответишь на мои чувства. Быть может, только величайшая из работ моих предков достойна украсить твое чело... - И он протянул к ней златистую сферу с изумрудом.
   - О, Антарин благородный гном. - молвила изумленная, и растроганная Милиэль. - Зачем же твоя жертва? Ведь - это величайшая драгоценность твоего народа - она твоему народу, а не тебе, и, тем более, не мне принадлежит. Твоя любовь безнадежна, но ты смелый и чистый сердцем - я буду любить тебя, как брата, но лучше тебе уйти, и забыть обо мне - ибо ничего, кроме боли не вижу я от этой встречи.
   Тогда заплакал Антарин - а многие ли видели плачущих гномов? Говорят, их слезы прожигают камни.
   И, рыдая, так он говорил:
   - Уйду от тебя, и только горче моя мука станет; боль глаза выжжет! Я нашел сокровище наших предков - я вправе распорядится им - прими же его! Иначе - канет она в речных водах, ибо не в наших подгорных залах, но только на твоем челе достойно находится это украшение.
   Милиэль приняла дар Антарина, и, как только одела сферу на голову, засияла эльфийка яснее прежнего; сияние красоты неземной исходило отныне от нее, и была она прекраснейшей среди всех нас, говорили, что лик ее столь же светел, как лик Лучиэнь. Многие доблестные наши эльфы - и певцы, и поэты предлагали ей руку, и сердце, но она, томимая неясным, горестным предчувствием, ходила одна по нашим тропинкам, а те, кто видел ее - говорили, что часто она плачет. Тайно, по зарослям, следовал за ней и Антарин - любовался ею, любил ее все больше; и счастлив был, что может видеть ее...
   Отец мой, правитель Тумбар, покачивал головой:
   - Слишком темен наш мир, чтобы такая яркая краса ходила в нем незамеченной. И когда- нибудь, лучи ее кольнут чье-нибудь темное око...
   Как предвещал Тумбар, как чувствовала Милиэль, так и случилось:
   Однажды ночью, она вышла на берег Седонны, полюбоваться на течение темных вод, и прошептать неясные свои мечты восходящему Эллендилу. Далеко окрест, исходило от короны ее теплое, живое сияние, в котором был и цвет лесов изумрудный, и сияние Солнца златистое.
   Бесшумно скользнула с неба черная тень, кривые и острые, как лезвия ятаганов, когти впились в ее тело - стремительно подхватили вверх...
   А на берег Седонны выбежал, горестно стеная, Антарин - он то, как всегда, любовался своей возлюбленной - и теперь рухнул на темную землю, где недавно стояла Она...
   На следующее утро, он, не говоря ни слова, оставил нас, и уж потом, по обрывочным сведениям, по его, полным боли словам, удалось воскресить картину его странствий.
   Дорога вела Антарина на юг.
   День за днем, ночь за ночью уводили его тропы, все более нехоженые, в страны, где солнце печет раскаленными углями; где не бывает ни осени, ни зимы. Страшным, исхудалым стал Антарин; и жители тех земель, не знавшие ничего про гномов, гнали его, как злого духа. И теперь только измученное, жаждущее любви сердце вело гнома все вперед и вперед.
   Дни и ночи, недели, месяцы - они сливались в годы; а он все странствовал в тех жарких, чуждых ему землях. Ни разу за все это время, улыбка не коснулась его губ.
   Уже седина коснулась волос его, уже пролегли на челе его морщинки мученика, и тогда вышел он к селению, темные жители которого только плакали, да с ужасом взирали на окружавшие их джунгли.
   Они то не стали прогонять Антарина, приняли его, даже худо-бедно накормили; и, так же, худо- бедно, с помощью знаков, объяснили, что некий злой дух забирает каждую неделю двоих из них. И некуда им бежать, ибо слуги того духа вылавливают их, и приводят обратно.
   Антарин остался, выжидая появления тех посланцев. Он чувствовал - Милиэль близко. И они пришли - это были жуткие создания!
   Знаете, жуткими делает не столько наличие всяких лап, щупалец, шипов. Если создание добро внутри, то сияние пройдет через очи его, и оно может зваться непривычным, но не жутким. А самая жуть - в глазах.
   То были такие же люди, с темной кожей, как и те, среди которых прожил неделю Антарин. А глаза у них были синими - это была синяя слизь, как будто бы под внешнюю оболочку набили ее, и не было там ничего более - ни души, ни сердца. Антарин вызвался идти добровольно, и они, не вымолвив ни слова, заковали его в цепь, повели...
   Среди джунглей темнели развалины огромного замка.
   В темном зале, куда их ввели, одни только глаза людей светились синим мертвенным светом. Так, в ожидании, простояли они час, а, может, больше. Спутники Антарина, от страха потеряли все силы, и пали на колени. Антарин стоял прямо - он гордо распрямил грудь. Он чувствовал, что цель рядом - и сердце его пылало: "Только бы увидеть ее еще раз!"
   Постепенно глаза привыкли ко мраку, и он смог разглядеть подвал, и ряды созданий лишенных души, но способных двигаться. Вот у дальней стены заметил он движенье, а потом зажглись там два глаза - в каждом мог бы кануть рослый человек. Рывком эти глаза приблизились - шипенье оглушало.
   Несчастные спутники Антарина закричали.
   Это была громадная змея - хвост тянулся на многие метры, во мраке терялся. Рывком высунулся язык, обмотал одного спутника, поглотил в утробу; второго - тоже.
   Остался один Антарин - змея заурчала:
   - Сегодня я сыта... Ты пришел из дальних стран... зачем?
   Голос завораживал, синие глаза выпучились. Антарин чувствовал, как слабеют ноги, но, все-таки, смог выкрикнуть:
   - А затем пришел, чтобы забрать то, что не тебе, но небу принадлежит!
   И в гневе выпалил всю свою историю.
   Змея расхохоталась; и от смрада ее дыхания, едва устоял Антарин. Она потешалась:
   Мой сын, крылатый змееныш, принес эту игрушку - эту куклу, и, вместе с ней и камешек. Ох нет - камешек не понравился мне - от него болели глаза, а от голоса девы, расползлись мои рабы. Нет, не по душе пришлась та игрушка. Я не могла ее поглотить, и не могла ее выпустить - никто, и ничто, однажды попав, не выходит из этих подземелий. Твоя возлюбленная, гном, до сих пор еще здесь. Хочешь ли ты встретится с нею?
   - Да! - выкрикнул Антарин, и сердце его так сильно забилось в груди, что едва не разорвалось.
   - Что ж - вы будете неразлучны! Отведите его к ней!
   Рабы подхватили Антарина, поволокли его в еще более глубокие подземелья, а он сам рвался вперед.
   Ввели его в небольшую камеру, толкнули к стене и вышли; откуда-то сверху донеслись шипящее жуткое подобие смеха - должно быть, змея наблюдала за ним. Антарин все ожидал, когда введут его возлюбленную.
   Вдруг понял, что уже некоторое время смотрит на нее; ведь все было озарено светом златых, солнечных лучей - одно из величайших творений гномов по-прежнему было на ее голове.
   Прикованный цепями к стене, против Антарина висел скелет несчастной Милиэль.
   Он был заперт с ее остовом; он провел с ней многие-многие годы...
   Случайный взгляд на нее - какая мука это была мука! Он стонал, он молил о смерти, но смерти не было - каждый день проходили рабы и насильно кормили ослабшего гнома.
   Тогда он выдрал себе глаза, и двигался в полном мраке, натыкаясь иногда на останки величайшего своего сокровища.
   Наконец, пришел освободитель. Из угнетенного народа, поднялся некий герой, нашел колдовское оружие и победил змею - все ее рабы распались в болотную тину, а из подземелий были выпущены пленники, в том числе и Антарин. Сокровище гномов он оставил на челе Милиэль. Шепнул на прощанье:
    - Пускай пробудет оно здесь до иных, лучших времен. Такая уж судьба у этих величайших сокровищ - к ним тянутся, рвут друг у друга из рук; забывается тут и дружба и родство. Останься же здесь, во мраке...
   Так сказал он, а, когда вышел и побрел с иными пленниками прочь - замок рухнул, и разрослись там такие густые заросли, что никому через них было не прорваться.
   Лет десять назад, он, совсем измученный, вернулся сюда. Из пустых его глазниц текли слезы, жгли землю.
   - Даже смерть не берет меня! - рыдал он. - Нет нигде мне приюта, нет мне покоя; но везде вижу ее образ!
   Конечно, мы приютили этого несчастного - он сам нашел этот мрачный, поросший мхом камень, и выдолбил в нем свое темное жилище. С тех пор, камень стал еще более мрачным, точно бы вобрал дух своего хозяина...
   И вот теперь, в скорби, доживает он свои годы. Ничто уже не радует его. Он живет воспоминаньями о Милиэль - вновь и вновь всплывают в голове его те давние минуты, когда он тайком наблюдал за нею, идущей по тропинкам этого леса...
   
    * * *
   
   Уже довольно долгое время шли Барахир и Эллиниэль по главной тропе по сторонам от которой в тени кустов, красовались лавочки. Кое-где сидели эльфы, приветливо поглядывали на Барахира и Эллинэль. Между ветвей виднелись домики, и не понять было Барахиру, из чего они созданы, но казалось, что из утренних туманов.
   - Здесь живут некоторые из нас моего народа, - пояснила Эллинэль Барахиру. - но большинство - на царственном мэллорне.
   - А Вы?
   - Раньше я жила во дворце, вместе с батюшкой; но теперь облюбовала полянку, где мы сегодня и встретились. Ну, вот сейчас мэллорн увидите. Не старайтесь только сразу смотреть на вершину.
   Уже некоторое время впереди усиливалось златистое, с густо-розовыми жилками сияние. И вот они шагнули из изумрудной лесной тени в этот свет.
   Барахиру показалось, будто пред ним маленький макет пруда, с игрушечными постройками, а в центре этого пруда - остров, на котором вздымается куда-то вверх ствол громадного дерева с темно-янтарной корой.
   Вокруг ствола вилась, кажущаяся не толще белой нити, лестница. Она скрывалась за первыми ветвями, которые были так густо увиты ясно-зеленой листвою, что, казалось - это облака. Все выше-выше взбирался взгляд Барахира: там, где-то на стыке ветвей и неба сиял эльфийский дворец....
   Барахир, зачарованный величием древа, забыл о предостережении Эллинэль, и теперь выгнулся так сильно, что ноги его подогнулись и он упал бы, если бы дева не поддержала его.
   Только когда они ступили на мост через озеро, Барахир осознал, что - это вовсе не игрушечный, а довольно широкий мост.
   А Эллинель рассказывала:
   - Сила у мэллора великая. До глубин земных уходят его корни, жар из них черпают, другие корни пьют воды из Седонны и Бруиненна.
   Тут только Барахир обратил внимание на довольно большие, празднично украшенные плоты, которые стояли у острова. На плотах помещались длинные столы, рядом с ними - лавки, со спинками.
   Они подошли к началу лестницы, которая оказалась метров трех в ширину, но без какого-либо ограждения.
   - А ветра не боитесь? - спросил Барахир.
   - Мэллорн оберегает нас от ветра, а, если бы он не хотел, чтобы мы там оставались, так никакие огражденья не помогли.
   Ствол уходил во все стороны стеною. Некая прозрачность была в темно-янтарной коре, там виделось движение - очень медленное, плавное; завлекаемая из недр земли и из рек магма беспрерывно поднималась там; питала всю живую гору.
   Они начали восхождение против часовой стрелки, причем Эллинэль шла ближе к стволу, а Барахир - к воздуху.
   Зачаровывало то, как расширялся обзор. Отходили вниз плоты, озеро, деревья - во уже и стены родного Туманграда затемнились за лесом, вот и слитые воедино руки Седонны и Бруиненна сверкнули в своем вековечном движении к морю.
   Тут Эллинэль предложила:
   - А ты закрой пока глаза. Я выведу тебя на крышу, и ты все сразу увидишь.
   Барахир закрыл глаза, а она взяла его за руку...
   Прошло много времени, прежде чем Эллинэль сказала:
   - Мы дошли до нашего дворца, но не открывай глаза. Взойдем на крышу - тогда я тебе скажу.
   Она вновь поднимались по лестнице.
   Потом некоторое время они шли по ровной поверхности. Вот сильный порыв ветра всколыхнул Барахира.
   - Открой глаза, - попросила Эллинэль.
   Барахир выполнил её просьбу.
   Его взгляд был устремлен к самому горизонту - там призрачными стенами высились Серые горы, он их видел с высоты птичьего полета, и мог различить и ущелья, и синие ниточки рек. У подножия гор все пестрело, все двигалось - это был Эригион, виднейшее государство эльфов покрытое дивно-пышной рябью сотен садов, а, также, белой сетью дворцов, скульптур, мостов...
   Как волшебник, в одно мгновенье, пролетал он расстояния на которые потребовались бы целые дни пешего пути.
   Вот уже владения государя Хаэрона: пышность лесов; волнистые поля, нитки ручейков, точки-птицы летящих над этими привольями. Но птицы были много ниже Барахира.
   А вон и дороги: серые и светло-коричневые, тянутся, сливаются воедино, целыми трактами уходят за горизонт. В основном, дороги были пустынны - но, кое-где, взгляд улавливал движение, но вот кто это - пеший, или всадник, Барахир не мог разглядеть.
   Было огражденье - и, казалось, прямо под ними, двумя жилами протягивались Седонна и Бруиненн.
   А Туманград? Он словно грязная сковородка стоял у слияния двух этих горных рек. Два моста отходили от него, и расходились уж и трактами, и небольшими тропками - все было как на ладони...
   Но взгляд Барахира долго не задерживался у родного града - он устремился вместе с течением реки дальше, на юго-запад; туда, где, как он знал, было море. Холмы, леса, поля - их было видно до самого горизонта, а там все сливалось в неясную пестрящую линию, но моря не было видно...
   - Смотри, - тревожно молвила Эллинэль, и Барахир повернулся на ее голос.
   На севере видна была черная стена. Покрывающие ее клубы, должно быть, двигались, однако, с такого расстояния казалось, что они недвижимы и тверды, как гранит. Стена эта была как раз вровень с вершиной мэллорна, а под ней все было темно, будто - это был обрывок покрывала ночи. Оттуда разом вырвались отсветы сотен молний, и оттого белесо-синеватое сияние было беспрерывным, то нарастающим, то немного стихающим.
   - Странно, - в голосе эльфийской девы слышалась тревога. - Эта буря никуда не движется; ветер не смеет коснуться ее, а она все сгущается, и висит на месте, точно выжидает чьего-то приказа.
   - Смотри! - воскликнул Барахир, и указал на приближающуюся со стороны Серых гор величественного орла.
   Он стремительно, и гладко, словно слеза, катящаяся по лазурной щеке, проплывал по небу, высоко-высоко над их головами, но, все-таки, видно было, какая эта птица огромная, и какая в ней необычайная сила. Он пролетел, и, вскоре светлой точкой канул на западном небосклоне.
   Барахир и не знал, что этого же самого орла, видели несколькими часами раньше, и в нескольких сот верст к востоку, хоббит Фалко и эльф Эллиор.
   Еще несколько минут простояли они, созерцая, а потом Эллинэль молвила:
   - А вот и батюшка мой, король Тумбар, и послы Эригиона.
   Барахир обернулся, и увидел, как в полном безмолвии, словно стяги тумана, движутся к ним несколько эльфов.
   У посланцев Эригиона плащи и, даже цвет лиц были того мраморного оттенка, что и Эригион, увиденный с этой вершины Барахиром.
   Тумбар выделялся среди них и цветом одежды, и лицом: одежда его была того живого янтарного оттенка, что и ствол мэллорна; лицо довольно сильно загорело, и не то что обветрилось, а, скорее, само испускало ветер. Голоса посланцев Эригиона были высоки и певучи. Голос короля Тумбара - более глубокий, зычный.
   Вот Эллинэль подбежала к своему батюшке и поцеловала в щеку. А тот спросил:
   - Кого же ты привела? Кто этот храбрец, решившийся взойти на вершину?
   Барахир прижал руку к сердцу, представился, поклонился. Затем спросил то, что было ему поручено.
   Тумбар перешел к огражденью, взялся за него руками, и некоторое время простоял так, вглядываясь в глубины воздуха. Посланцы Эригиона отошли в сторону, и, чтобы не мешать королю, негромко говорили там о чем-то.
   - Как тебе вид с вершины? - не оборачиваясь, спросил Тумбар у Барахира.
   Юноша попытался выразить свой восторг, однако, в словах у него ничего не вышло, и он запнулся; смущенно взглянул на Эллинэль - она созерцала грозовые тучи на севере.
   Тогда король заговорил:
   - Уже довольно долго не раздирали Среднеземье крупные войны. А небольшие стычки, поглощающих друг друга безымянных варварских царьков не в счет. Но теперь, тот, кто скрыт за горами на северо-востоке, вздумал раздуть уголья. И все дремавшее, выжидавшее своего часа, пришло в движенье. Чувствую, как движутся полчища орков, троллей, всяких тварей безымянных, но - это далеко отсюда, на севере; и мне неведомо какова их цель. Пока дороги кажутся по-прежнему спокойными, но, чует мое сердце - это ненадолго. Вот и послы Эригиона говорят, что неспокойно. У восточных их окраин видели Барлога... Впрочем, слово "Барлог" тебе вряд ли о чем-то говорит; ну, вот, хорошо бы, чтоб до конца своих дней ты и не узнал о нем большего... Нет - нам не ведомо ни про армии сокрытые в лесах, ни про вашего Маэглина. Сейчас я пошлю следопытов.
   На его зов появились двое эльфов, выслушали короля, и беззвучно, словно солнечные зайчики, слетели по лестнице.
   Тумбар же говорил, раздумчиво:
   - У врага это в обычае - приходить на праздники. В тот миг, когда и забудешь, что существует зло - черный меч обрушиться на пиршественный стол. С другой стороны - впереди нелегкое время - может, та тьма, что сгущается над Среднеземьем и не обрушит на нас удар - слишком уж мы мелки для грандиозных, как всегда, замыслов Врага, но краешком то она нас задет - это точно. И только вместе мы сможем дать отпор...
   Барахир ожидавший прямого ответа - проводить праздник или же нет, замер, но король молчал. Наконец, юноша решился, прокашлялся, спросил:
   - Так будем ли мы завтра праздновать?
   - Подождем то, что принесут следопыты.
   - Хорошо. В таком случае, мне пора идти, - молвил Барахир, с сожалением взглянув на открывающийся вид, и на Эллинель.
   Эллинэль почувствовала его взгляд, с мягкой улыбкой обернулась:
   - Батюшка, я провожу нашего гостя.
    И вот, так и не заходя в эльфийский белокрылый дворец, Барахир и Эллинэль, взявшись за руки, слетели по боковой лестнице, и побежали по той, которая вилась вокруг ствола.
   
   * * *
   
   Маэглин был сыном сапожника. Отец его отличался суровым, угрюмым нравом; и, забитая мать Маэглина - робкая, покорная женщина, сидела все время в темном углу, пряла там, стараясь не издавать каких-либо звуков; ее тихий голос будущему хранителю ворот довелось слышать лишь раз десять.
   Она умерла так же, как и жила - в молчании, в своем углу, за пряжей, и, потом, всем казалось, что ее и не было вовсе, а был только расплывчатый призрак в старом, почти уже забытом сне.
   Маэглин не любил ни своего горько запившего после смерти матери отца, ни кого бы то ни было иного. Волей не волей, именно в своего отца он и пошел. Уже вскоре после смерти матери (а тогда ему только исполнилось тринадцать) - нрав этот проявился в полной мере. Он не желал общаться со сверстниками, не желал выходить куда-либо из дома, но сидел в темном углу; слушал пьяную, обращенную к воздуху ругань отца, и никто не видел тогда его бледное, искаженное ненавистью лицо.
   Уже в шестнадцать лет, не получивши никакого образования, он устроился в государеву дружину. Он, привыкший в темном углу сдерживать свои чувства, и теперь никогда не проявлял их в открытую: выполнял все, что было поручено - выполнял молча, с каким-то неискренним рвеньем.
   Чуть приплюснутое лицо его, с маленьким носом, с синими полукружьями под глазами, с постоянной испариной на лбу - казалось высеченным из камня и никогда никаких чувств не отражалось на нём.
   Как-то, между начальником караула и одним государевым советником зашел разговор как раз об Маэглине, ибо, незадолго перед этим, государственному советнику довелось задать несколько вопросов сыну сапожника:
   - Маэглину только третий десяток пошёл, - говорил, уже раздобревший от выпитого, начальник караула.
   - А с виду кажется, что у него вовсе возраста нет. Непонятное лицо какое-то.
   - Но службу несет исправно, - заявил начальник караула.
   - Но необычайный... Вот такой-то необычайный - угрюмый и честный нам и нужен. Уходит старый хранитель ворот Бэги - совсем уже старым стал, уже и ключа в руках держать не может...
   На следующий день, когда начальник караула торжественно объявил Маэглину о его новом назначении, то в одном месте запнулся, ибо жуткая ухмылка исказила это каменное лицо.
   - Ты что?
   - Все хорошо, - своим обычным, ровным тоном заявил Маэглин.
   В тот же день он явился к своему оглохшему и тяжко заболевшему к старости отцу, и зашептал ему на ухо:
   - Сегодня исполнилась моя мечта. Я это возжелал в тот день, когда увитая своей паутиной, умерла здесь моя мать, об этом мечтал я все последующие годы, сидя в ее же углу... Я возненавидел этот город за то, что ему не было дела ни до умирающей, от безысходной жизни с тобой, мерзкая скотина, матушки, ни до меня, достойного чего-то большего, но обреченного прозябать среди гнилостных этих стен. Как же давно я мечтал о том, чтобы город оказался в моих руках - и вот это, достойное меня, Маэглина, сбылось. Теперь, стоит мне только повернуть ключик, и лава польется на эти улицы. Выметет все подчистую, ну а я стану героем! Ха-ха! Я отдаю тебе сокровеннейшую свою тайну, а ты даже и не слышишь! Вот так же и они не поймут, что к чему, пока лава не выжжет их!..
   Вот такому человеку достались ключи от городских ворот. Теперь он стал совсем уж нелюдим, сидел в сторожке, возле ворот, и проходившие порой видели его бледный лик; страшно высвеченный белым лучом в каком-нибудь темном углу.
   Говорили даже:
   - Наши ворота сторожит мраморная статуя.
   Жители Туманграда не боялись никого, кроме "колдунов-эльфов" из леса. А о том, что на верховьях Седонны обитают племена варваров, которые когда-то чуть не перебили весь их народ, вспоминали разве что в страшных сказках.
   А Маэглин ждал...
   ...К ночи, дождь усмирился, и только журчали по мостовой ручейки, да звенела с крыш капель. В каморке Маэглина было душно - ведь он никогда не открывал окон, опасался, что кто-то подслушает его (хоть он никогда и не проговаривал мыслей).
   Вдруг - негромкий, острожный стук в дверь.
   "Вот она - судьба!" - понял хранитель ворот, и развившееся за годы одиночества воображение вывело целую армию, которая уже выстроилась под стенами ненавистного города, и только и ждала, когда он, Маэглин, совершит свой подвиг - повернет пред ними ключ. Направляясь к двери, он уже представил высокого, одетого в золотые доспехи воина, с благородным лицом.
   И он уже хотел выкрикнуть: "Я готов!" - как вынужден был отступить и со вздохом разочарования повалится на свой жесткий деревянный стул.
   На пороге предстал какой- то оборванец пришедший, должно быть, из кабака клянчить у него монету. Он захлопнул за собой дверь, оглядел внимательно каморку, хмыкнул, и уселся за стол, против Маэглина.
   От проходимца несло протухшей рыбой.
   Маэглин, почти уже разучившийся говорить, с трудом выдавил слова:
   - Что... тебе... нужно...
   Незнакомец ничего не ответил. Он запустил руки в карманы, и из правого достал туго набитый мешочек, из левого - длинный кинжал. Мешочек он развязал и высыпал груду золотых монет. Они с тяжелым грохотом рассыпались по столу, а одна упала на пол, и звук был такой, будто это железная бочка повалилась. Да - на эти деньги можно было прожить безбедно до конца дней своих. А, когда незнакомец стал говорить, страшно картавя, и выдавливая слова, с таким трудом, будто в глотку ему камней набили - Маэглин усмехнулся; так же, как и в тот день, когда его назначили хранителем ворот. Он, все-таки, не ошибся!
   Вот, что можно было разобрать:
   - Сейчас ты примешь либо богатства в карман, либо - клинок в горло. Если ты разумен, то станешь богатым; если нет - умрешь, а мы, все одно, сметем этот городок. Ну так что - и не смей лгать - я сразу почую ложь!
   - Да - я готов!
   Они поговорили еще немного, и Маэглин узнал, что подступающей армии известно о готовящемся празднике, что именно во время праздника они и подойдут к воротам Туманграда. И вся служба Маэглина (как и ожидал он) - только в том, чтобы повернуть пред ними ключик.
   Говорили они долго и тяжело. Посланник все коверкал, сливал в неотесанные каменья слова; ну а Маэглин с непривычки говорить, долго думал над каждым следующим словом. Услышь их кто со стороны - так сказал бы:
   - Вот несчастные, для которых общение обращено в тяжелую работу!
   Наконец, посланник поднялся, и, взявши в руку кинжал, долго разглядывал лицо Маэглина.
   - Ты не врешь! А теперь выпусти меня из города.
   На улице, от свежего, после дождевого воздуха, у Маэглина, привыкшего к духоте, закружилась голова. Едва слышная до того капель, нахлынула со всех сторон: в воздухе рассеивались мельчайшие брызги и ласково касались лица.
   Раньше, когда он сидел в своей каморке, сожжение города представлялось ему всегда символическим; без ненужных деталей - была славящая его армия освободителей, были дымящиеся, уходящие за горизонт развалины; а впереди - Новая Жизнь.
   Надо же было случится такому, что именно теперь, стали его эти детали интересовать! Вот, уже отпирая засов, он выдавил:
   - А что станет с жителями?
   Посыпались неотесанные камни:
   - Тебе что - жалко их стало?
   - Нет... нет... - с придыханием выдавил Маэглин. - Просто... интерес...
   - Всякому, кто окажет сопротивление, будет перерезана глотка! Всех остальных - в рабство на вечные времена. Кроме тебя, конечно.
   Маэглин кивнул - иного то он и не ждал.
   Теперь надо было открыть створки - они поползли с тяжелым грохотом.
   - Проклятье... - выругался посланник.
   Со стены раздался голос:
   - Эй, Маэглин?! Это ты?
   - Да. - с трудом выдавил хранитель ключа. - Мне надо...
   Он, покрываясь потом, замер, не зная, что придумать: действительно, ради чего, посреди ночи он мог вдруг отпереть ворота? Однако, тот дозорный, который спрашивал его, был успокоен и таким ответом, шумно зевнул; неспешно зашагал дальше.
   И вот створка была открыта, через нее потянуло по ногам густым темно-серым туманом. Посланник еще раз хлопнул Маэглина по плечу, после чего, одним стремительным рывком, растворился в ночи.
   Вот теперь то следовало Маэглину поскорее возвращаться в свою коморку, забиться там в дальний угол, и сидеть там, дрожа, и в нетерпении выжидая.
   Казалось, только бы теперь и радоваться ему и кривить свое лицо в жуткую ухмылку, однако ж, какая-то неясная тревога снедала его - что-то было не так: от чего-то сердце сжалось, от чего-то тоска росла в нем.
   И вот он, ухватившись своими дрожащими, длинными пальцами за створку, вглядывался в ночь, точно у нее ожидал найти ответ на вопрос: "В чем же причина этого волнения?"
   А ночь, распахивающаяся за створками - жила, двигалась грозными образами. Туман плыл над течением Бруинена - это были волнистые, черные скаты - это была беспрерывно летящая шагах в сорока от Маэглина стена образов.
   - Что за напасть? Будто она мне помешать хочет. Ну, уж нет, не выйдет, - эти слова он пробормотал, желая изгнать непонятное волнение из сердца.
   И он надавил на створку, и загудела она, закрывая эту полную волнующих его образов ночь. Вдруг появилась маленькая тень; она шагнула к самым воротам, и за спиной ее волновались стяги тумана; раздался ясный детский голосок:
   - Подождите, не закрывайте ворота, пожалуйста. Мне страшно здесь одной...
   Это была девочка лет семи, в простом крестьянском платьице, - она подошла к нему - личико у нее было худенькое; худенькими были и ручки; она дрожала, и не понять было - от холода или же от страха.
   Она взглянула на лицо Маэглина с надеждой, взмолилась:
   - Пропустите меня, пожалуйста... Там бродит кто-то...
   Тут Маэглин молвил то, что как-то само вырвалось у него - то, что он и не собирался говорить, о чем, вроде, и не думал:
   - Да что же с тобою случилось?
   Тут он хотел остановиться, но неожиданное теплое, светлое чувство, вдруг взмыло в его груди, и язык сам ворочался:
   - Почему же ты не дома?.. Замерзла, видать, проголодалась; да и страшно то, наверное, одной такой маленькой, в ночи? Ну проходи...
   Он посторонился, пропустил ее; ну а сам сильнее надавил на створку; она с грохотом затворилась, а он стоял, прислушиваясь, что же в душе его происходит. А там, в его запертой, таящей детскую обиду душе, вдруг все выплеснулось на свободу, и он только цеплялся за прежнее.
   Но он не испытывал больше ненависти к окружавшим его людям (даже и к отцу своему); более того - Маэглин не понимал, почему этот город должен гореть, кого-то должны убивать, а кого-то вести в рабство. Так же, он понял, что деньги ему не нужны, так как никаких вещей он не хотел, а ел он очень мало, и мог прокормить себя рыбной ловлей.
   Он отвел девочку в свою коморку; и только теперь почувствовал, как там душно. Он распахнул все окна, оставил открытой дверь. Перед ней на стол поставил остывший свой ужин: овсяную кашу, мясные котлеты, а так же кружку яблочного сока, в котором плавала одинокая муха.
   Сам Маэглин уселся напротив девочки.
   Девочка освободила из яблочного сока муху, после чего принялась есть кашу.
   - Так откуда ты? - спрашивал Маэглин.
   Малютка отвечала ему:
   - Родители мои живут в лесу. Заплутала я, никак родного дома найти не могла; вот решила пойти к государю - он поможет.
   - Но как же получилось так, что ты, всю жизнь в лесу проведшая, не могла найти дорогу к дому? Ты же там каждую тропку ведаешь.
   - А меня леший по тропинкам меня водил: все перепутал, да к одному месту лихому выводил.
   - Так что ж за место такое?
   - А там пепелище... Да, да - и вся земля вокруг выжжена. А дома-то нашего и нет. Не знаю, где искать его, где батюшка, где матушка мои? Леший все дороги перепутал. А я так долго в лесу блуждала! Ох - страшно мне там стало, да и голоса чьи-то там слышала!
   Маэглин понял, что это варвары с севера сожгли дом родителей девочки. И перед такими злодеями он должен был раскрыть ворота Туманграда?
   Теперь раскаяние терзало его.
   Обхватив руками голову, заметался он из угла в угол. Девочка, видя его страдания, заплакала; а он, услышав ее плач, зашептал:
    -И будешь ты жить счастливо!.. Да, да - как эльфийская принцесса!
   Он отдал ей кошель с золотыми и бросился прочь из сторожки. Он чувствовал теперь, что что-то страшное, непоправимое произойдет в том случае, если он откроет ворота.
   Он даже не осознавал того, что ключ ещё оставался при нем, и он волен был открывать, или закрывать врата так же, как и прежде. Маэглин уверился, что надо догнать посланца, и высказать ему все. Тогда, по наивному его мнению - все разрешилось бы счастливо...
   И вот он распахнул ворота, вырвался в туман, едва не свалился в Бруинен, но нашел мост и бросился на восточный берег. Там расходились три больших тракта: на север, на восток, и на юг. Маэглин, ни на мгновенье не останавливаясь, метнулся по тому, который вел на восток.
   Через некоторое время туман рассеялся, и он оказался возле леса. Вот мелькнула, ведущая в глубь чащи тропинка и Маэглин побежал по ней.
   По лицу его били ветки; он много раз спотыкался, падая на землю, выкрикивал:
   - Я передумал! Убирайтесь прочь!
   Потом он очнулся, лежащим на дне оврага. Холодная родниковая вода обмывала его голову и тело. Только пробивался рассвет; и туман, поднимаясь все выше, обвил розовым куполом кроны деревьев; так, что, казалось, будто лежит он на полу длинной залы, с рядами уходящих вдаль колон.
   И Маэглин очень медленно, так как мало было сил в его измученном душевными терзаньями теле, побрел к мэллорну...
   
   
 &n bsp; 
    * * *
   
   В то же время, когда Маэглин намеривался признаться во всем государю, верстах в двадцати к северо-востоку от него, в глухом еловом лесу, на дне большого, увитого змеистыми корнями оврага, из-за каменной плиты слышались грубые отрывистые голоса. Если бы перевести те слова на язык, которым пользовались Барахир и Маэглин, то вышло бы примерно следующее:
   - Ну что, Баргх, ты выполнил то, что было тебе порчено?
   - Да.
   - А неужто этот хранитель ворот оказался таким дурнем, как рассказывал наш смотровой?
   - О да! В глазах его - ни капли разума! Можно было даже и не давать ему этот мешок с поддельными золотыми - он согласился бы и так!
   - Барх, ты знаешь, что, если ты ошибся - подохнут многие из наших?
   - Барх никогда не ошибается! Он откроет нам ворота, и мы перережем глотку ему первому!
   - Меньше болтай! - звук затрещины, разъяренный скрип зубов. - Иди на место, и точи свой ятаган! Завтра с утра, под прикрытием Повелителя Пламени мы выступим.
   Тут из-за глыбы раздался многогласый кровожадный рык, а еще из каких-то глубин - волчий вой, то же многогласый, жаждущий только одного - рвать.
   
    * * *
   
   Рука Хаэрона погрузилась в широкое и теплое злато теплых, живых волос жены его Марвен. У нее был светлый, почти прозрачный лик, а фигура - легкая в которой, однако, проступала сильная стать - ведь, была она крестьянской дочерью и с детства привыкла к нелегкому, физическому труду.
   Но чудом были ее волосы! Такие волосы и у эльфов редкость - эти густые пряди словно бы наделены были неким своим сердцем, словно бы по ним, как по мэллорну двигались потоки живые - они и во тьме сияли, и в зимнюю пору могли согреть, как перина.
   Она сидела у распахнутого окна, в которое вплёскивалось темно-златистая вечерняя дымка; слышались голоса птиц и журчание фонтана, и гул голосов с улиц: уж в этот вечер и горожанам было, что обсудить - как ни как, а на следующий день назначен был поход и пиршество с "колдунами-эльфами".
   Перед Марвен, в колыбели лежали трое младенцев - мальчиков, рожденных за месяц до описываемых событий.
   "Кого-то из них выбрать наследником? Не бросить ли жребий? Не вышло бы потом вражды" - над этим уже не раз задумывался король.
   Однако, теперь он не был королем - он не отдавал приказы, он не слушал своих советников. Нет - он просто был Хаэроном - тридцати лет от роду, и он был счастлив тому, что рядом его любимая.
   Милым своим голосочком спрашивала она:
    -Так, значит, завтрашнее единение, все-таки, состоится?
   Проходили следопыты Тумбара; доложили, что армии не обнаружено...
   А что с хранителем ключей?
   И тут многое разъяснилось. Осмотрели его коморку, и на полу нашли золотую монету. Поддельную правда; сначала подумали было, что пыталась его подкупить. Однако ж, осмотревши еще получше, обнаружили девочку - она забилась в дальний угол и горько плакала. Мы расспросили ее и выяснили, что Маэглин ночью был сильно пьян, и просто убежал за ворота. Неведомо только - откуда он только столько фальшивых золотых раздобыл - ведь, девочке он целый кошель подарил. Впрочем - все это дело ничтожное. А завтра, как отпразднуем, так и вовсе об этом не вспомним. Давай поговорим о малышах. Вот интересно, какая им судьба уготована?
   Странно, что ты этот вопрос задал. - встревожено молвила Марвен.
   Отчего ж?
   Да мне сегодня самой тревожно за них стало. От них не отхожу, а тут новость - прибыла какая-то гадалка, только один день у нас в городе, а потом на запад отправляется. Вот я и решила, пусть она про маленьких погадает: успокоит меня. Пришла эта старуха: волосы белые, зрачки белые (слепая, стало быть). Подошла она к люльке, и каждого младенца брала за ладонь. Вот помрачнело лицо старухи. Я и спрашиваю: "В чем дело?". Она же мне в ответ: "Вот что - обещали вы мне десять золотых - не надо мне вообще никакого вознагражденья, только избавьте от муки, говорить вам предначертанье" Мне и самой тут страшно стало, но я, все-таки, настояла на своем. И поведала она такое, от чего у меня до сих пор дрожь. "У иных есть линия жизненного пламени - у всех разная, но конец один - смерть. Твои дети обделены этим даром. Впереди увидела я бушующий океан пламени; ох - и не ведаю, что это. Жуть какая!.. Выпустите меня!.. Ох, жуть какая!.." И тут как зарыдает, да и бросится прочь. Денег она не приняла, и тут же из нашего города уехала.
   Хаэрон, в то время, как рассказывала Марвен и на лице ее ужас пережитого отразился - и сам встревожился.
   Но вот минуло мгновенье, и уж не видно ничего грозного - три малыша, так мягко убаюканные в отсветах темно- златистого вечернего сияния, мирно спят, и видят свои ясные детские сны...
   Он нежно провел рукою в живом озере волос Марвен и молвил:
   - А что слушать этих старых предсказательниц? Быть может, ей показалось что, померещилось - мало ли что бывает...
   В это время раздался отдаленный раскат грома - где-то на пределе слышимости, он не умолкал ни на мгновенье, перекатывался с одной стороны неба в другую; и слышалось в нем бессчетное множество грубых, хохочущих голосов...
   Было нечто неестественное в тихой беспечности этого вечера и в этом беспрерывном, перекатистом, громовом хохоте.
   
   
    
   
    ГЛАВА 3
    "ПРАЗДНИК В НУМЕНОРЕ"
   
   Тот орел, которого ранним утром видели Фалко и Эллиор в Холмищах, а в более поздний час, с вершины мэллорна, Барахир и Эллинэль - летел в Нуменор.
   Под его белыми крыльями (каждое из которых в размахе было тридцати метров) - еще простиралось Среднеземье. Так Холмищи он видел собранием маленьких, зеленых скульптур; но с севера к этим изваяниям неумолимо подползала черная змея - вражья армия. Над Серыми горами он взмыл выше, и Среднеземье раскрылось пред его очами от холодных северных хребтов, за которыми лежали бескрайние ледяные поля, и до тех краев, где Андуин впадал в море. Серые горы протянулись через Среднеземье могучим поясом, и сколько же было там вершин увенчанных вечными снегами, грозных и величественных склонов; тайных тропок, бездонных пропастей!
   Видел он и те черные, облачные горы, которые густились на севере; чувствовал, что могучая воля сдерживает их, но вот, куда они должны были нанести удар - даже и он не видал. Вот проплыл под его крыльями мэллорн...
   Дальше-дальше стремился орел Манвэ. Темнились черные просторы лесов, путь сквозь которые для пешего занял бы многие дни, а то и недели. Там, среди лесов этих, темнели человеческие крепости - редкие, одинокие; наполненные суеверным страхом пред окружающим миром.
   А вот и Синие горы, последняя стена огораживающая Среднеземье остались позади, и распахнулось синее, увитое барашками волн Море.
   Еще несколько часов стремительного полета и вот показался высокий каменный берег, о который хлестали с беспрерывным грохотом, вздымали серебристую кисею брызг, волны. В одном месте скалы расступились и там, в бухте, похожей на Луну, красовалась небольшая, жемчужного цвета крепость.
   Это был восточный берег Нуменора, земли дарованной людям Валарами, но и здесь не остановился орел Манвэ, ибо цель его была дальше. Под крыльями появились дышащие волнами, густые, высокие поля - золотые лепестки элленора мириадами Солнц тянулись к небу; были на тех полях и цветы белые, словно облака, и лазурные, словно колодцы в протекающее под Нуменором небо.
   Отражая красу небес, зеркальной гладью двигались реки, кой-где плавно изгибались на уступах; то тут, тот там, поднимались древесные рощи. Плавно вытягивались алмазного цвета дороги, вставали на их протяжности небольшие, уютные, словно дремлющие селения. Ну а впереди белела, показавшаяся бы сначала еще одним облаком, вершина Менельтармы - Столпа Небес. Широкие каменные склоны распахивались на многие версты, и служили ложем шелковистым облакам. Размеры горы поражали, и на свете была только одна гора большая - Белая гора в Валиноре, где установил свой трон Манвэ.
   Склоны Менельтармы хранили под западными своими стопами град Арменелос, к которому и стремился орел.
   Древний центр Арменелоса еще лежал в синеватой дымке отбрасываемой склонами, но молодые предместья уже освещенные Солнцем сияли могучей сферой радужных красок. Хотя были там цвета в основном синий, белый, солнечного злата, да еще того цвета, которым ласкает наши очи лес в апреле, когда пробуждаются листья.
   Ах, Арменелос! Город столь же прекрасный, как и окружавшие его, созданные Валарами земли. Теперь уже не строят таких городов...
   Орел летел к центральной части города, где, окруженный течением вырывающейся из недр Менельтармы реки, цвел древний парк, а в центре его - увитый десятками, а то и сотнями красочных башенок высился дворец Нуменорских королей, который, хоть и перевалило ему уже за тысячу лет, выглядел столь младым, будто он только что расцвел.
   Среди башенок, на которых трепетали Нуменорские знамена (белый парус устремленный к яркой серебристой звезде), орёл плавно пролетел в центральный, внутренний двор.
   Белокрылый посланец Манвэ уселся возле фонтана, выточенного из исполинского алмаза, и изображавшего владыку вод Ульмо; который, сидя в своей колеснице, правил дельфинами.
   Из галерей, к орлу уже бежали люди, а впереди всех человек, который, даже не будь на нем легкой златистой короны - и был бы он в рванье - все равно выглядел бы властелином Нуменора.
   Тар-Минастир - двенадцатый правитель Нуменора, или, как его звали "Корабел" - гордый и мудрый правитель, протянул в знак приветствия навстречу орлу могучие руки, и громогласно молвил:
   - Приветствую тебя, слуга Манвэ!
   
   * * *
   
   Еще до того, как могучий голос Тар-Минастира пронесся по внутреннему двору - один юный нуменорец был разбужен мягким шелестом крыл пропевших в воздухе. Он проснулся сразу: широко распахнул темные свои глаза, устремил их навстречу картине, которая растянулась по высокому потолку - лебединая стая, летящая среди облаков. У юноши было длинное лицо, высокий орлиный нос, густые черные брови, и тоже густые, темно-каштановые волосы. Когда он спал, лицо его было предельно напряженным, подрагивающим - как только распахнул глаза, так и залилось оно сильным страстным светом.
   Юношу звали Умарт, и был он сыном адмирала Нуменорского флота - доблестного Рэроса.
   Он положил узкую, с очень длинными пальцами ладонь себе на лоб, немного поморщился, раздумчивым глуховатым голосом произнес:
   - Что за дурной сон сегодня привиделся, право, даже и не знаю...
   Ему редко снились дурные сны (как и всякому нуменорцу) - ну, а если уж и снились - он старался побыстрее про них забыть; да и зачем, право, их вспоминать. Но этот сон он не хотел выпускать - было там, среди непонятного и мрачного, что-то очень важное. Сон еще витал где-то рядом, за него можно было ухватится. Умарт показалось, что златистые облака, средь которых летели лебеди, как-то потемнели, заклубились - да, да - вот оно!
   Виденье из сна: это черные тучи, с кровавыми жилами, и нет ни земли, ни неба - только серый туман, между этими исполинами. А еще трещал гром, не вольно, а как пленник в клети.
   Все ближе, ближе тучи - вот взметнулся огненный буран, от которого заболели у Умарт глаза. Потом - черный провал, какая-то бездна, не ведавшая от сотворения мира ни лучинки света, ни ясного слова - он падал туда.
   Но... тут раздался глас Тир-Минастира: "-Приветствую тебя, слуга Манвэ!" - и видение, распалось в туманные стяги.
   Умарт быстро вскочил, надел темные брюки, темную шелковую рубаху, коричневый жакет - Умарт предпочитал всем иным цветам темный - ведь, по его мнению, темный был самый сосредоточенным, творческим светом.
   Умарт был худ, жилист; и плавные его, ловкие и стремительные движенья говорили о немалой силе. Даже среди нуменорцев он был очень высок, и разве что Тар- Минастир превосходил его в росте.
   Вот он подлетел к окну, выглянул во двор, где король беседовал с орлом, рядом стоял писчий, и заносил на длинный лист каждое произнесенное и орлом слово.
   Умарт негромко присвистнул:
   - Вот так гости! Сегодня у нас намечался тройной праздник - похоже, что решили устроить его четверным... Ладно послушаем, что говорят...Не трудно было разобрать и объемистые слова орла, и звучные, гордые ответы Нуменорского короля:
   - Владыка Ветров велел мне облететь Среднеземье; и рассказать об увиденным тебе, О Владыка Дарованной Земли.
   Что же видел ты, Слуга Манвэ?
   Тьма распахнулась; темные ветры движутся над Среднеземьем, армии орков, драконы, Барлоги, задвигались и тоже готовы ринуться... Куда? - то известно одному Врагу. Но знай - волны эти темные, заденут и вас.
   Что же, - молвил Тар- Минастир. - Я благодарен тебе за предупреждение. Мы укрепим гарнизоны наших крепостей.
   По-видимому, близится война. - печально молвил орел. - Конечно, хорошо если вы укрепите свои крепости, однако, владыка Манвэ не только этого хотел. У Нуменора сильнейшая армия - нет в Среднеземье равной ей. Так вот - пролетая над Среднеземьем, видел я многие и многие малые народы - они будут сожжены, вырваны с корнем и вновь сгустится над Среднеземьем тьма. Орочьи стаи будут топтать то, что видел я еще сегодня цветущим... И вот предостережение Манвэ: "Вместе с дружинами Гил-Гэлада, отгони орочьи орды в их северные пределы - иначе вытопчут они Жизнь!"
   Тар-Минастир "корабел" спрашивал:
   - Что же - это повеление, твоего хозяина Манвэ?
   - Нет - не повеление, ибо он не может указывать вам, как жить. Вы люди и вы свободны, и никто, кроме врага не посмеет ущемлять вашей свободы. Владыка Манвэ только несет вам свои знания.
   Тар-Минастир некоторое помолчал, затем молвил спокойно:
    -Конечно, я не могу решить вопрос столь важный сразу же. Будет созван совет и на нем все решено. Угодно ли тебе, Слуга Манвэ, погостить у нас до окончания торжеств?
   Орел склонил свою голову и молвил:
    - Благословенна ваша земля, но гостить я у вас не стану - меня ждут и иные дела. Прощайте!
   Орел еще раз склонил голову. Склонил голову и Тар-Минастир.
   Птица взмыла в небо. Поднимаясь все выше, полетела на запад, там, где плыло в небе огромное и величественное, поднимающееся даже выше Менельтармы облако...
   
   * * *
   
   Умарт быстро прошел через покои, застучал в дубовую дверь.
   - Эй, Тьеро, лежебока! Ведь, спишь еще, наверное?! - теперь голос Умарта звучал громко и раскатисто.
   Не дожидаясь ответа, он распахнул дверь и обнаружил, что друг его Тьеро, уже не спит, а ополаскивает лицо, из журчавшего здесь же фонтанчика.
   Тьеро был еще моложе Умарт, у него лицо было крупное, с ясными большими глазами лицо. Должно быть, для того, чтобы выглядеть старше своего возраста, он отрастил светло-русую бородку, как раз под цвет его густых волнистых волос.
   С восторгом говорил Умарт:
   - Пока ты тут уши прочищаешь, я такое слышал!.. Представляешь - в Среднеземье зашевелился Саурон, и у нашего короля был посланник Манвэ - призывал на войну с тюремщиком Моргота. Король ответил, что, после праздника созовет совет. Ты понимаешь, что это значит?!
   Тут лицо Тьеро просияло, украсилось улыбкой. Он ударил по фонтанчику руками, так, что брызги метнулись по комнате и попали на лицо Умарта, и спросил:
   - Выходит, что и нас, может, возьмут?
   - Не "может", а точно, непременно возьмут! - твердо и счастливо выкрикнул Умарт. - Я то сегодняшнего дня как ждал - но ты знаешь - по совсем иной причине: сегодня праздник! И день Всходов, и год исполняется братьям моим - этим тройняшкам! Ха-ха! И, наконец, с верфей сегодня должен сойти десятитысячный корабль. Говорят даже, что, ежели выстроить все наши корабли в ряд, то от западного нашего берега получится мост до Валинора... Но мы пойдем с армией! О - мы увидим все о чем мечтали!
   - Значит, и побег не понадобится?
   - Ха-ха! Да какой там побег! Теперь мы увидим те земли, на которых проснулись когда-то эльфы.... Сколько чудес нам предстоит увидеть - о всем, разве ж, упомянешь! Но самое прекрасное!.. - тут Умарт подбежал к Теро и порывисто схватил его за руки. - Самое прекрасное, что мы будем идти по этим великим землям, во главе армий свет! Друг мой, пред нами будут разбегаться полчища орков, а освобожденные народы станут нас славить! О столь прекрасном, я раньше и помыслить не мог!
   - Хорошо... - улыбнулся более сдержанный Тьеро. - Но так, ведь, ничего еще не решено.
   - Все уже решено! Я уверен, что мы не оставим Среднеземье в беде. Я знаю, что мой отец на совете будет настаивать на походе, а все потому, что он любит Среднеземье. Ведь, моя мать оттуда родом.
   - Ну, хорошо, хорошо - только не будем торопить события....
   - Все уже решено, друг мой!.. О, как будут бежать орки! Сегодня великий праздник!
   
    * * *
   
   В последний день июля, в Нуменоре издавна был заведен праздник Всходов. Считалось, что до этого земля отдавала силу, взращивала все плоды свои, ну а после - сами плоды к земле устремлялись.... Иначе, и яснее этот праздник называли Праздником начала сбора урожая.
   Каждый раз, в этот день, король Нуменора, его супруга; их свита, все придворные, горожане, и, так же, пришедшие со всех окраин этой земли крестьяне, восходили на вершину Менельтармы, где высился единственный во всем Нуменоре храм - храм Иллуватора.
   Говорили, что в строительстве его древним зодчим помогали сами Валары - хотя точных подтверждений тому не было.
   Как бы то ни было - в девять часов утра процессия начинала восхождение по западному склону. Даже для выносливых нуменорцев по дороге требовалось хотя бы две остановки - они и были предусмотрены на укрытых площадках, где можно было перекусить, посидеть, полюбоваться...
   
    * * *
   
   Просторный парк, который густо-зелеными волнами подбирался ко дворцу Нуменорских королей, гудел как растревоженный улей.
   На главной аллее выстраивалась торжественная процессия, в которой к ясным ликам придворных вельмож и дам примыкали наряды столь роскошные, что каждый из них достоин описания на нескольких страницах - но, так как вельмож и дам было там несколько сотен, да подходили все новые и новые - достаточно будет сказать, что такого многообразия ясных цветов, можно было встретить разве что на Нуменорских лугах, да в весеннюю пору, когда сотни разных цветов пытаются перещеголять друг друга перед Солнцем, каждый украшает свои лепестки, как может и от этого они восхитительно прекрасны - только вот Солнцу нет до того дела - оно дарит свою силу всем без различия...
   Ну, а на маленьких аллеях было не столь оживленно - разве что пробежит, шурша платьем, какая-нибудь дама, пройдет вельможа, да с таким-то гордым, напыщенным, воинственным видом, будто он никто иной, как воитель Тулкас, пред которым разбегались когда-то самые опасные из тварей Моргота.
   По одной из таких пустынных аллей стремительно шел Умарт. Взгляд юноши впивался в проходящих дам, он ждал встречи с одной - ведь, именно на этой аллее назначена была их встреча.
   И вот он услышал милый ее голос - он летел оттуда, где среди кустов виднелась полянка. Умарт бросился было туда, хотел уж и имя выкрикнуть, как и замер, с ужасом вслушиваясь в слова, которыми потчевала она кого-то:
   - Милый, милый мой! Какой же ты красивый и статный. Кажется, Иллуватор влил свою благость в каждую твою черточку. Ах ты, милый мой...
   Тут раздался счастливый мужской смех, а возлюбленная Умарт все приговаривала:
   - Милый, милый мой.
   Умарт побледнел, дыхание его стало еще более частым, нежели раньше; в груди неудержимым колючим комом возрастала боль.
   Благодушное настроение Умарта разрушилось - каждое новое слово Сэлы (так ее звали) было для него, точно удар стенобитного орудия.
   Чувствуя ненависть к тому, который так счастливо смеется в объятиях Сэлы - вырвался на поляну.
   Он намеривался тут же вызвать на дуэль похитителя его сокровища, и тут же, на глазах у Сэлы, и завершить все.
   Разъяренный взгляд метнулся, выискивая противника. Да вот он - стоит, самодовольный, со счастливым лицом - конечно Умарт знал его - это был один из виднейших кавалеров и его приятель.
   Но теперь, от гнева, Умарт даже и имя его позабыл, он выкрикивал:
    - Ты... мерзавец! Похититель! Я бросаю тебе вызов, ты гнусная тварь!
   Лицо приятеля - этого известного воителя - еще продолжало улыбаться - он увидел Умарта, был рад этой встрече, и не хотел верить, что слышал эти оскорбления. Улыбка его даже стала шире, и он молвил:
   Умарт...
   Сын адмирала с лицом, которое все больше искажала ярость, выкрикивал:
   - Ты принимаешь мой вызов, или, быть может, прирезать тебя, как бандита?! А?! Ну - доставай свой клинок!.. Мерзавец!
   И с этим криком он выхватил клинок; рассек им, старательно заточенным, воздух - от этого смертоносного свиста, спорхнули с густых ветвей, мирно до того ворковавшие птицы, а со стороны раздался еще выкрик Сэлвы:
   - Умарт, да что с тобой!
   Юноша презрительно скривил губы, несколько раз рассек клинком воздух, чувствуя себя правым и оскорбленным, выкрикивал:
   - Ну же.. Мерзавец!.. Давай скорее - не медли же!
   Улыбка на лице приятеля исчезла - теперь пред Умарт стоял суровый, статный воин, изучающий глазами своего противника.
   - Ты нанес мне оскорбленье! Да - я принимаю твой вызов! Да - после того, что я услышал, мы будем драться, но не здесь, и не сейчас, конечно...
   - А я говорю: здесь и сейчас! - запальчиво выкрикнул Умарт - он стал наступать на Бэриона (так его звали).
   Тот оставался на месте, положил руку на эфес:
   - Здесь дама - это во-первых. Во-вторых - драться в сегодняшний праздник, против всех законов!
   - Похищать возлюбленных, тоже против всех законов! Мерзавец! Сейчас же!
   Следующим ударом Умарт размозжил бы сэру Бэриону голову, однако, тот ловко отступил и также выхватил клинок.
   - Хорошо же, разъяренный щенок - сейчас ты узнаешь, как кусать меня.
   В следующее мгновенье их клинки должны были схлестнуться, однако тут плечи Умарта обвили девичьи руки, потянули его в стону - и не от этого рывка, а от резкого, пронзительного вопля: "Нет!!!" - Умарт не устоял-таки на ногах, повалился в траву.
   Те же девичьи руки теперь крепко обхватили его за голову; губы, показавшиеся ему прохладными, быстро целовали его в лоб; сквозь всхлипывания, раздавался голос Сэлвы:
   - Умарт, милый, да что же с тобой?! Зачем же ты так?!.. Сэр Бэрион не надо, я молю вас - отойдите! Умарт - это же сэр Бэрион...
   Тут со стороны аллеи раздались выкрики:
   - Это где-то здесь кричали! Скорее, скорее сюда!
   Умарт вырвался из объятий, презрительно взглянул на Сэльву:
   - Теперь ты меня называешь милым?! Только минуту назад ты то же самое говорил этому мерзавцу! Так же ты и ласкала его!..
   А Сэльва, испытывая к нему то же, что к тяжелобольному, умирающему, вновь обхватила его голову руками, стала целовать:
   - Да что ты говоришь такое?! Как ты мог подумать? Да - вот же кому же я это говорила!
   И тут Умарт увидел... единорога. Эти благородные и мудрые создания обитали в Валиноре, ну а в Нуменоре жило их всего трое.
   Белоснежный, окруженный светлой аурой, похожий на коня, но более статный и высокий, чем любой конь, стоял единорог на краю поляны, возле скамейки.
   Очи у единорога были белыми, а большие, золотистые зрачки сияли спокойствием.
   Умарт сквозь побелевшие губы, выдавил:
   - Что ж это на меня нашло такое?!.. Сэр Бэрион - я прошу прощения... - он ища поддержки, повернулся к Сэльве.
   В это время, на поляну, из аллеи стали вбегать услышавшие крики придворные. С изумлением смотрели они, то на гневного, раскрасневшегося Бэриона, то на бледного, сидящего в траве Умарт, которого обнимала Сэльва.
   Умарт, услышавши их шаги, резко обернулся и выкрикнул:
   - Здесь произошло недоразумение, прошу оставить нас! Уйдите!
   Может, кто и ушел бы - да, привлеченные этой тревожной ноткой сбегались все новые. Среди подошедших оказался и Тэур - главный судья королевства, своим обычным, торжественным голосом потребовал он объяснений.
   Сэр Бэрион посмотрел на Умарта, на Сэльву, потом - на единорога - бардовой цвет гнева постепенно уходил с его лица, и вот он расхохотался - так громко и надменно смеется победитель:
   - Этот юнец спутал меня с единорогом! Слышите - обращенные к единорогу ласки, он приревновал ко мне! Он оскорбил меня, потребовал поединка! Сначала я хотел принять его вызов, я был оскорблен, но теперь мне просто смешно. Я прощаю тебя, Умарт! Но впредь, до тех пор, пока не поумнеешь - не подходи ко мне...
   С этими словами, гордо расправив плечи, с торжественным лицом Бэрион покинул поляну. Вот и придворные стали расходиться.
   
   * * *
   
    А через полчаса Умарт разговаривал со своим отцом - адмиралом Рэросом. Юноша говорил:
   Я знаю, что говорил посланец владыки Манвэ - орёл. И... я хочу идти впереди армий... Увидеть нашу древнюю родину, увидеть жизнь...
   Если даже король согласиться двигать туда свои армии, ты с ними не пойдешь. Ты останешься здесь, вместе с матерью, и с младшими братьями. Будешь воспитывать их - да, да - именно это, а не война научит тебя жить. Да - ты не будешь против орков яриться, а будешь сидеть с братьями в нашем парке, у ручьи и читать им сказки..
   Умарт был до боли в сердце уязвлен словами отца. Среднеземье было его надеждой - он давно уже жаждал ступить на те древние поля.
   И вот теперь и вспомнился план тайного отплытия, который так давно вынашивали они с Тьеро. Потому он сдержался; хоть и с большим трудом - согласно кивнул.
   Тут затрубил королевский рог, извещающий, что шествие началось. Звук этого рога подхватили ины,е и эхо пошло гулять по всему Аременелосу, и окрестностям.
   Рэрос, и Умарт с Сэллой, которая держала его за руку, направились к передней, так ярко сияющей части процессии. По главной аллее, среди величественных статуй древних Нуменорских королей, направились они туда, где ясно голубел склон Менельтармы.
   Уже из парка видна была мраморная лестница; у подножья - белесая нитка, выше она становилась тоньше паутинки, и, наконец, терялась среди укутанных дымкой уступов. У вершины Менельтармы покоились бирюзовые облака, а одно - самое высокое, было того мягко-златистого света, который красит осенние листья. То облако скрывало храм Иллуватора.
   Умарт шел вслед за своим отцом. Тот, вместе со слугами, нес открытый палантин, на котором сидела мать Умарта Мильена, и спали в люльке три его годовалых брата, которым должны были в этот день дать имена.
   Умарт шел рядом с Тьеро, и, единственный в процессии, разочарованным голосом шептал:
   - Я еще больше, чем раньше жажду теперь в Среднеземье попасть - каждый день здесь теперь в тягость... Быстрее бы... Не получится уйти с войском, так... Ну - ты знаешь...
   - Да - придумаем что-нибудь, - кивнул Тьеро.
   
    * * *
   
   Среди великого многообразия восходящих на Менельтарму ликов, одно выделялось особенно. То был высокий старец, одетый в черный, усеянный звездами плащ. У старца было вытянутое, сияющее звездным светом лицом, тем же звездным светом сияли и укрытые густыми бровями глаза. Борода его, усы, а, также, выбивающиеся из-под колпака волосы, имели тот цвет, которым наполняются ночные облака, когда зайдет за них поколдовать над своею красою Луна. В руках старец держал посох, на верху которого мерно сияла самая большая из звезд.
   Это был великий звездочет, первый мудрец королевства, а, также и маг - Гэллиостикс-иена-дэ-ассано, но так называли его только в торжественных случаях, а, также, все время, но скороговоркой, звал верный его друг - изумрудно-зеленый попугай, с ярко-синей холкой, и с малиновыми мягкими глазами. Попугай сам себя величал Милашкой, а все остальные просто - Милом.
   Старца же почтительно называли Гэллиосом и кланялись. Он поднимался в нескольких шагах за Умартом.
   Вот старец шепотом обратился к своему попугаю:
   - Ну что ж, Мил, помнишь, что поведали нам звезды: опасность близка, зло проникло и в Нуменор, дотронется и до праздника. Только бы вот не упустить, вовремя почувствовать, вмешаться. Что скажешь, друг мой?
   -Гэллиотикс-иена-дэ-ассано! - скороговоркой, хрипловатым голоском отчеканил Мил. - Мудр-ро, мудр-ро, говор-ришь! Не пр-ропустить, не пр- ропустить.
   
    * * *
   
   Наступил полдень, когда нуменорцев ждала первая остановка: мраморная лестница переходила в павильон - колонны поддерживали свод, а между ними уже стояли столы с яствами. Впрочем - яств было немного - пиршества ждали в последующие дни. За столами хватило бы места для нескольких сот человек, а рассчитано было так, что, когда первые, уже отдохнувшие, продолжат восхождение, пришедшие следом, как раз займут их места.
   Стол, предоставленный для короля, и знатнейших нуменорцев был из чистого злата - он сиял у дальней стены, где за сводчатым выходом продолжалась лестница. Король сидел на высоком золотом троне во главе ствола, вел неспешную беседу с адмиралом Рэросом, также неспешно, мягко переговаривались, или же любовались открывающимся между колонн видом и иные придворные ...
   Умарт и Тьеро разместились у края золотого стола. Умарт сидел у мраморного ободка, перевесив через него левую руку, спиной прислонившись к такому же ободку. Против Умарт сидела Сэльва, и отраженное от стола сияние делало ее лик прелестным. Ясными, добрыми и внимательными глазами смотрела она на своего друга, однако, тот ее не замечал - он смотрел на склон горы...
   Как же вдруг тихо стало - не двигался воздух, ни одного шепота не раздавалось; весь мир застыл, точно бы время, всегда идущее, утомилось и заснуло.
   Тут юноша вздрогнул, так как, в указательный палец, свисающей через огражденье правой руки его, что-то кольнуло. В совершенной тишине, от которой Умарт стала пробивать дрожь, он вскочил на ноги и перегнулся через огражденье.
   Там, в тени, на камне сидел черный ворон. В выпуклых глазах жила такая чернота, что юноша вспомнил ночное виденье - огненная воронка во весь мир, а за ней - эта чернота...
   Он смотрел в этот зрачок, и зрачок стал расти, заполнять собой и склоны Менельтармы и весь мир:
   - Кто ты?! - с трудом смог выкрикнуть юноша, и зрачок сразу отодвинулся, принял прежние свои размеры.
   Ворон без движенья смотрел на Умарта, а окружающий их мир безмолвствовал. Вот Умарт повернул голову и увидел, что все сидят недвижимые, как восковые куклы - кто с поднятой чашей, кто с устремленным куда-то мечтательным взглядом... Сэльва с поднятой чашей, смотрела в ту точку, где был раньше лик Умарта.
   И, все же, какое-то движенье было. Да - за дальней частью этого золотого стола, к нему повернул голову старец в увитом звездами наряде, в колпаке с Солнцем и Месяцем - на плече его сидел, и то же двигался ярко-зеленый попугай с синей холкой.
   Вот старец вытянул руку и повелительно выкрикнул: "Прочь!"
   Умарт резко обернулся, и обнаружил, что ворон теперь сидит на самом мраморном ободке, совсем рядом от его лица.
   Вот ворон задвигал клювом и оттуда выпала, тяжело разбилось, пятном растеклась по мрамору капля крови. Юноша взглянул на указательный палец правой руки, и обнаружил там маленькую ранку.
   И тут раздался сладкий, очень вкрадчивый, сливающий все слова в один, медово журчащий напев голос: "Я испил лишь каплю твоей крови, и больше мне не понадобиться, не бойся. Я друг тебе...друг..." - как же сладко прозвучал этот голос - Умарт невольно наклонился к ворону.
   Ворон продолжал тем же сладостным голосом: "Нам мешают, а я так многое хотел тебе поведать..."
   И Умарт возжелал, чтобы ворон продолжал говорит. Да - он хотел теперь такого друга - в его сладкой речи чувствовалась великая сила.
   И тут вновь повелительный окрик: "Прочь!"
   Умарт неприязненно взглянул на старца, и обнаружил, что тот уже поднялся со своего места, и направляется среди "восковых фигур" к ним. Звезда на вершине его посоха наливалась серебристым цветом - казалось, что сияние все новых и новых небесных светил скапливается в нее.
   Ворон продолжал:
   "Ну, ничего - сегодня, или завтра, еще до восхода Солнца, мы встретимся... Но я вовсе не навязываюсь. Ежели ты не хочешь, ты не увидишь меня больше..."
   - Прочь!
   "Я предлагаю тебе власть. Ты пойдешь в Среднеземье во главе великой армии. Я сделаю тебя адмиралом нуменорского флота, а потом - королем Нуменора. Но и на этом мы не остановимся... Хочешь ли ты новой встречи?"
   - Да, да! - обрадовался Умарт, ибо все в нем так и вспыхнуло, как только представил он себя во главе великой армии.
   - Прочь! - еще раз крикнул старец.
   Ворон черным камнем устремился прочь.
   Умарт повернулся к старцу, гневливо выкрикнул: "Зачем?!" - но тут обнаружил, что старец сидит уже на прежнем месте. Тут уж и самого Умарт потянуло вниз....
   Вдруг, нахлынул, показавшийся оглушительным после безмолвия, шелест голосов. Все задвигалось, заблистало одеяньями. Вот раздался испуганный голосок Сэльвы:
   - Умарт, что с тобой? Да ты так побледнел в одно мгновенье! Ох - и откуда у тебя родинка на пальце?
   Умарт убрал на колени правую руку, пробурчал: "Да так, ерунда какая-то..." -после чего стал высматривать старца - почти сразу его увидел. Теперь старец, недвижимый как изваяние, следил за ним, вот повернул голову, зашептал что-то своему попугаю. Остальные ничего не заметили.
   Вот Тьеро позвал его:
   - Пора подниматься дальше.
   Умарт рассеяно опустил голову, пошел за своим другом.
   Вскоре их нагнал Гэллиос.
   - Зачем вы нам помешали? - очень тихо, чтоб ненароком никто не узнал о тайне, спрашивал Умарт.
   А кому это, "Вам"? - удивленно приподнял свои густые, седые брови старец. - Ты разве знаешь, кто скрывается за обличаем этого ворона?
   - Ну, и кто он по вашему?
   Пока я этого не знаю. Но догадаться, что он служит Врагу, не так уж сложно и по обличью, и по поступкам его. Вот только не понять, как он пробрался сюда. Ну - это уже детали. Покажи-ка мне свою руку.
   И вот Умарт протянул ему правую руку.
   - Так я и знал... - покачал головою звездочет.
   Умарт выдернул руку и обнаружил, что в том месте, где клюнул его ворон, на указательном пальце, появилось черное пятно в виде непроницаемого вороньего ока - казалось, что оно наблюдал и за ним.
   Сходство это было подмечено и старцем - теперь он молвил:
   - Нечего ему, кем бы он не был, наблюдать за нами.
   Он достал из кармана черный, усыпанный звездами платок и обвязал его вокруг пальца; затем пристально взглянул в очи юноши и молвил:
   - Вот что, Умарт, не отходи ни на шаг от меня; да и я за тобой стану приглядывать... А еще - у нас сейчас гостят эльфы из Валинора, вот с ними и поговорим.
   
   * * *
   
   Если первый павильон был сделан из мрамора, то второй, в который Тар-Минастир ступил в семь часов вечера, был вылит из янтаря.
   Умарт незаметно отошел в сторону, к северной стене. Там он затерялся за роскошными одеяньями, отвернулся к янтарной колонне, задумался. Тут, обернутый в платок палец стало жечь - платок он сорвал - жжение тут же прошло. Однако, на черное пятно Умарт смотреть боялся...
   В двух десятках метрах к северу от янтарной стены, средь камней проходила лощина, из которой вдруг выплеснулся густой, оранжевый туман.
   Раздались возгласы - нуменорцы указывали на туман, обсуждали, что это может быть.
   Тем временем, оранжевая стена, поднявшись из лощины, стала надвигаться на павильон; причем была она столь густа, что попадавшее в нее камни растворялись.
   Гэллиос закончил беседовать с королем, и обернулся, высматривая Умарт, однако, его не было видно:
   - Мил, ты не видел, куда этот юноша направился?
   - К север-ру. - отвечал изумрудный попугай.
   Гэллиос попытался пройти туда, однако - это было нелегко. Все нуменорцы поднялись, и в изумлении созерцали удивительное явление.
   Оторвавшись от янтарной колонны, Умарт тоже смотрел на надвигающуюся розовую гладь. До нее оставалось метров десять - словно неспешно, величаво идущий человек приближалась она.
   Вот нахлынули волны розового тумана Расплывчатый контур выплыл совсем рядом, с трудом прорвался голос:
   - Умарт - это я, Сэлва, дай мне руку.
   Юноша протянул было к ней руку; однако, туман стал сгущаться еще больше, уже ничего не было видно. Окружающая густота давила, и с величайшим трудом Умарт мог хоть немного подвинуть руку или ногу. Но вот розовый цвет стал обращаться в бордовый, будто сверху, над этим киселем был убит великан и вот кровь его теперь стекала.
   Вдруг, резко, в бордовой массе появилось черное око; вокруг него стали виться щупальца тьмы. Умарт становилось то холодно, то жарко.
   Вкрадчивый голос потек прямо у него в голове:
   Как видишь, этот праздник вовсе не помеха мне. Пусть они восходят, ну а мы побеседуем. Так ты хочешь войти в Среднеземье, нести свет и свободу?
   Да! - выкрикнул Умарт. - Да - я этого очень хочу! Но, кто ты?
   Имя - лишь краткое обозначение необъятного. Но и имя ты узнаешь... Позже. Пока же я научу тебя, как действовать... - тут щупальца вокруг глаза беспокойно зашевелились, и голос говорил теперь с легкой укоризной: - Ну, вот. К сожалению, нам опять сейчас помешают...
   Нет, подожди, не уходи! - выкрикнул Умарт.
   Если до конца праздника, ты найдешь способ, как избавиться от этого старика Гэллиоса - это будет первый твой шаг навстречу мне.
   Черное око закрылось, плотный багрянец распушился в розовые стяги
   Юноша в гневе обернулся, и тут увидел, что туман рассеивается - рядом стояла Сэла, говорила ему что-то. Вот подошел Гэллос, молвил:
   Это Враг. Теперь никуда от меня не отходи...
   Умарт хотел было что-то сказать, да сдержался, опасаясь, что Гэллиос прочтет его мысли.
   Поднялся император, поднялась свита. Навстречу им, с вершины, дул свежий ветер, однако, он не мешал идти; он обвивал прохладою, и делал воздух совсем легким.
   
    * * *
   
   В то мгновенье, когда последняя искорка уходящего Солнца канула за море, король Нуменора Тар- Минастир шагнул на последнюю ступень лестницы.
   В нескольких шагах от него возносились две алмазные колонны, по краям которых звездной дымкой вставали стены и врата.
   Король, не останавливаясь, двигался по дороге, которая уходила в дымку между колоннами. И, когда до дымки оставалось три шага, она стала расступаться перед процессией, будто бы составляющие ее светила приветствовали нуменорский народ. Еще несколько шагов и вот король и идущие за ним увидели храм Иллуватора.
   Затем они ступили в залу, размеров которой не могли постичь, ибо связана она была со всем бесконечным Эа, и каждая частичка бесконечного Эа присутствовала в этой зале.
   Голос Короля, торжественной загремел:
   - Сегодня, о Иллуватор, пришли мы Свободными в твой храм. Мы, жители Нуменора, пришли в твой свет, и принесли этих троих, только пришедших в наш мир младенцев. Придай им сил никогда не поддаться злу... Пусть же эти младенцы всю жизнь стремиться постичь горящий в них пламень.
   
   * * *
   Когда торжества были закончены, Умарт решил во что бы то ни стало ускользнуть от внимательного Гэллиоса
   Он незаметно отошёл, потом бросился бежать...
   Он даже не видел, что на указательном пальце вновь открылось черное око.
   Кроме ночной темени он вообще ничего не видел. Ноги, едва не заплетаясь, с предельной скоростью несли его куда-то вниз...
   
    * * *
   
   Процессия начала схождение, когда к Рэросу подошел старец Гэллос, а вместе с ним и эльф из Валинора. Гэллос говорил:
   - Стоило мне только чуть задержаться и вот... Куда убежал ваш сын?
   - Юнец совсем потерял голову. Бросился вон по тому склону, а где он теперь - одни звезды ведают.
   - Адмирал. Я молчал об этом раньше и теперь жалею - так не хотелось омрачать этого праздника. Враг здесь.
   Что? - брови Рэроса сдвинулись, на лбу выступили морщинки.
   Не знаю, как удалось ему пробраться на нашу землю, и почему он выбрал день праздника. Может, и не выбирал, может - и само так вышло. Но теперь то я точно могу сказать - один из темных Майя преследует вашего сына.
   Мать Умарта тяжело вздохнула; адмирал с изумлением взглянул на старца. Тот продолжал:
   Для своих целей, он пытается завлечь юношу... - тут старец в нескольких словах поведал о том, что случилось днем.
   Тут Рэрос сказал своей супруге:
   - Прошу простить меня, но я не могу дольше с вами оставаться. Я должен найти своего сына, - он передал младенца шедшему следом слуге.
   - И я тоже пойду с вами, - молвил эльф из Валинора.
   Адмирал, а за ним эльф бросились по склону. Эльф достал сферу, которая отогнала ночь ярким солнечным светом.
   
    * * *
   
   Умарт услышал уже знакомый ему вкрадчивый голос:
   - Я тебе помогу.
   В скале открылся проход; в котором, на фоне багрового сияния, стоял некто, с лицом сокрытым черным капюшоном. Он протягивал к Умарт длинную руку - ладонь и пальцы которой были скрыты перчаткой.
   - Подойди ко мне! - выкрикнул этот некто.
   Умарт подошёл, а неизвестный тихо промолвил:
   - Нам лучше укрыться - они идут.
   Действительно - раздался голос Рэроса - он звал своего сына.
   Вот он быстро провел в воздухе рукой.
   В стена заросла, отгораживая их внешнего мира, Умарт даже толкнул ее - камень, как камень.
   Умарт огляделся: вместе с колдуном он был замурован в каменной толще: помещении со сферическими, оплавленными стенами - в трещинах шипела лава, именно от нее исходило бардовое свечение. Было душно, воздух был затхлый, раскаленный. Посреди этого помещения стоял черный стол, а возле него - друг против друга - два совершенно черных кресла с высокими спинками. В углу лежало клубом что-то черное, и не понять - живое оно было, или же нет. Помимо этих вещей в пещерке ничего не было.
   - Прошу, - пригласило сокрытое под капюшоном существо и само шагнуло к столу, уселось в то кресло, которое высилось у дальней стены.
   Умарт уселся во второе кресло, стал разглядывать незнакомца, спросил:
   - Кто ты?
   - Зови меня Элдуром.
   - С эльфийского это имя переводится как "темный друг", - вздрогнул Умарт и еще раз спросил. - Кто же ты?
   - Что бы рассказать тебе, кто я понадобиться много времени - оно еще будет у нас впереди. Пока же поговорим об ином... Тебя, ведь, пугает мой грозный, темный вид. Ты, ведь, хочешь видеть мое лицо?
   - Да... - совсем неуверенно прошептал Умарт.
   Вовсе он и не хотел этого лика видеть; и, когда Элдур схватился своими длинными, цепкими пальцами за край капюшона - уж приготовился увидеть какой-нибудь жуткий, змеящийся лик с черными провалами вместо глаз.
   Капюшон был откинут и...
   Никого змеящегося лика, никаких жутких глаз. Перед Умарт сидел человек. Видно было, что он прожил уже много - но вот сколько ему лет - пятьдесят или же сто - было не понять. Лицо благородное, с довольно крупными чертами; густые брови, глаза же большие, темно-изумрудного оттенка. Очень спокойные, мудрые глаза. В этих глазах и сила великая, и память многих прожитых лет, и внимание к Умарту.
   - Ну, что же. - молвил Элдур. - Я в тебе совсем не ошибся. В тебе только пробуждается великий человек достойный править всем миром. Посмотри мне в глаза - ты видишь в них мудрость - а, значит, мои слова чего-то стоят. Ты избранник. Ответь - веришь ли ты мне?
   - Да, конечно. - выкрикнул Умарт и черные его очи запылали, он быстро говорил. - Конечно, я избранник. Я давно чувствую в себе такие силы, что... весь храм Иллуватора бы перевернул!
   Элдур спокойно улыбнулся:
   Ну, с этим пока повременим. Но, к сожалению, окружающие не могут распознать этого величая. А те, кто могут - те бояться, как этот старик Гэллиос, например.
   - Но почему?! - выкрикнул Умарт
   Тут маг выставил в предостерегающем жесте ладонь и промолвил:
   - Тихо, они рядом.
   -Да что им нужно-то... - в гневе зашипел Умарт...
   Элдур печально вздохнул, и шепчущий голос его задвигался у юноши прямо в голове:
   Кто не видит, а кто и боится просыпающегося в тебе гения. Вспомни, чего они хотят: не впереди армий тебя пустить, а...
   Чтобы я малышне сказки читал! - горько усмехнулся Умарт и тут же, лицо его исказилось гневом.
   Да, да... - кивнул Элдур. - А теперь - тихо. Они совсем рядом. Слушай меня внимательно. Прежде всего, ты должен похитить трех своих меньших братьев.
   Зачем?
   Не перебивай - сейчас не время объяснять. Ты закрепи колыбель на самом быстром из ваших коней и скачи к восточному побережью. Это будет твой самый первый шаг к величию - впереди еще очень многое, но пока просто похить их... В дальнейшем я буду приходить к тебе...
   Тут раздался треск и потолок затрещал, покрылся трещинами; посыпались камни. Воздух покрылся рябью, будто это и не воздух был, а вода.
   Элдур поднялся со своего кресла, и, вдруг, оказался очень высоким, а расправив широкие плечи стал походить на настоящего великана. Умарт тоже вскочил на ноги, однако, тут у него сильно закружилась голова...
   В это время, из широкой щели в потолке, словно сгусток солнца, пал и тут же выпрямился, выхвативши клинок, эльф Фиорин.
   И эльф потребовал:
   Кто ты? Назовись!
   По какому праву... - начал Элдур и ясно было, что он оттягивает время, ибо та черная бесформенная груда, которую Умарт заметил еще когда они только вошли в пещеру, всколыхнулась, и, оставаясь такой же бесформенной, медленно и бесшумно стала продвигаться к эльфу.
   Вот Фиорин, жестом остановил разговорившегося Элдура и повелел:
   Для разбирательства, кто ты, и зачем похитил Умарта мы пойдем в Арменелос.
   Элдур отступал к стене. Вот он дотронулся до нее и там открылся длинный, загибающийся вверх проход. Казалось, что находятся они в огромном чайнике из горлышка которого вот-вот должен был вылететь Элдур.
   Эльф бросился к кудеснику - однако, достать до него не успел - черная тень метнулась на спину эльфа.
   Фиорин отлетел к стене; пошатываясь, не выпуская из рук клинка, поднялся на ноги; но златистый свет вокруг него замерцал, словно бы свеча, которая почти догорела и вот-вот затухнет. Элдур превратился в черного ворона и, вместе с дымовыми клубами, стремительно вырвался из пещеры.
   
   
 &nb sp; 
    ГЛАВА 4
    "ПРАЗДНИК ЯБЛОК"
   
   Фалко и эльф Эллиор подошли к холму Рытниксов, который весь был изрыт десятками проходов, да еще, как говорили: некоторые туннели уходили глубоко под землю, к самым холмовым корням...
   На калитке, к которой они подошли, красовались, вырезанные, три дуба - древний герб Рытниксов. Эти Рытниксы утверждали, что были прародителями всех хоббитов, а первая их нора находилась именно под тремя дубами, где-то в глубинах Ясного бора. Им верили, хотя... хоббитам было все равно, кто их прародители, и из под трех, или из под четырех дубов они вышли.
   Фалко только потянулся к звоночку, как калитка распахнулась и выбежал, улыбаясь пригожему деньку, хоббит еще более молодой, нежели Фалко - именем Хэм. Увидев своего друга, Хэм, на котором, кстати, был ярко-желтый кафтан, засмеялся, обнял за плечи, да еще закружил, крича:
   - Фалко, дружище! Вот так встреча! А я то думал - придется до твоего холма бежать...
   - Познакомься - это мой друг, эльф Эллиор. - представил Фалко.
   Тут Хэм побледнел:.
   - Как эльф?!.. Где эльф!? - выкрикивал он, и тут увидел Эллиора, глаза его несколько округлились и он пробормотал. - И впрямь эльф...
   Дело в том, что Хэм страсть как любил все диковинное: эльфы, энты, гномы, даже создания мрака, обо всем он хотел узнать, всех увидеть - благодаря этой необычности и сошлись два этих хоббита. Только Хэм отличался нравом озорным, и вообще был очень подвижным, говорливым; шутки сыпались из него, как горох из дырявого мешка, но, когда надо, он был очень обходительным и вежливым. Вот и теперь, буквально пожирая взглядом каждую черточку эльфа, он быстро представился:
   - Хэм Рытникс. К вашим услугам, многоуважаемый эльф. Вы приехали как раз к одному из самых веселых праздников. Хотя... видели бы вы, как мы Новый год справляем!..
   - Веселье придется отложить... - остановил его Фалко, и вкратце поведал о надвигающейся беде.
   - Вот так да! - присвистнул Хэм. - Что ж, я понимаю, и все сделаю, как скажет многоуважаемый эльф. Однако, вы как хотите, а я свое слово скажу - не станут вас слушать... А там и орки есть? Да?
   Эльф кивнул, отчего Хэм пришел в ещё больший восторг. Для него все это было опасным, но обещающим заполниться надолго приключеньем.
   Вот он с надеждой спросил:
   - А драконы с ними будут?
   - И драконы с ними будут. - кивнул Фалко.
   - Ух ты, вот здорово! - Хэм даже в ладоши хлопнул.
   Тут Элиор взглянул на Фалко, и по взгляду его можно было понять: "К кому ты меня привел? Ведь это же еще мальчишка!"
   Хэм также увидел, и понял это - смутился, даже покраснел, пробормотал:
   Вы извините, я веду себя иногда, как... ну, в общем, как не взрослый хоббит. У нас совершеннолетие в тридцати три, а мне - двадцать три - этот возраст зовут у нас "безответственным", но я то могу быть очень серьезным, да, да... вы уж извините меня...
   Хорошо, Хэм. - кивнул Эллиор. - Тогда слушай внимательно, и знай, что от того, как ты исполнишь мое поручение будет зависеть жизнь многих.
   Кровь отхлынула от лица молодого хоббита, с минуту он стоял в молчании, прямо глядя в мягко златящаяся эльфийские очи, после чего голосом серьезным и сдержанным молвил:
   Да, я готов.
   Можешь ли ты найти горючего материала? - спрашивал эльф.
   Да - у нас в холме есть смоляная бочка - для факелов.
   Одной бочки мало - гораздо больше потребуется.
   Ну, тогда в Сторожевой башне. Там значит так - в подвале, с одной стороны, стоят бочки пивные с другой - смоляные.
   Ты должен достать эти бочки.
   Я бы с радостью - только, вот, кто же мне их даст то? Ведь у нас обычаи предков в почете - а, значит, каждый день трое молодых Рытниксов должны отправляться в Сторожевую башню - ночью их следующая троица заменит, ну а то, что они там только пиво пьют, да песни поют - до того никому нет дела. Вообще-то, они должны за мостом следить, и, если случится какая опасность, в колокол звонить...
   В обычаях предков - мудрость веков, - молвил эльф. - А уж как искажают те обычаи потомки - в том уж вина только потомков... Так, значит, смолы они тебе не дадут?
   Нет - чтобы смолу выкатить, понадобиться разрешение главы роды, старого Брена. А на что, право, эта смола понадобится?
   Вымазать весь мост - даже и опоры его.
   Да меня запрут в чулан, до тех пор, пока лекарь не явятся...
   Нет, лекарь уже не явится. Не будет уже лекаря. - вздохнул Элиор. - Ладно, пойдем к Сторожевой башне, по дороге что- нибудь придумаем.
   Холм Рытниксов был одним из тех тридцатиметровых холмов, которые стояли на брегу Андуина. На вершине его высились три дуба - не те, конечно, легендарные, которые отображены были на калитке, но тоже древние - корни их, служили живым украшением многих комнат; ну а кроны, переплетясь, сияли светлым облаком, и увидеть их можно было и с дальних окраин Холмищ.
   Вот обогнули они холм, и открылась Сторожевая башня. Башня была приземистая, довольно уютная, но, какая-то ненадежная. В верхней ее части была устроена колоколенка; сейчас там, под колоколом, виднелись три хоббитские головы - то были стражи. Как только они увидели идущих, так громко закричали:
   С праздником вас!
   Но тут заметили, что одна из фигур едва ли не в два раза превышает иные.
   Эй, кто это?.. Эй, кто это?.. Эй, кто это?.. - по очереди выкрикнули три разных голоса, и по ним ясно стало, что в ночь перед праздником, они приуменьшили пивные запасы, которые хранились в башенном подвале.
   Ну, вот кое-что придумал. - промолвил Эллиор, ударяя в дверь - звук от удара вышел музыкальном - будто это какой-то инструмент был.
   Раздался грохот, затем дверь распахнулся и, краснощекий хоббит, слегка покачиваясь, добродушно посмотрел на Хэма, потом - на Фалко, и, наконец, - поднял голову вверх - стал разглядывать Эллиора. Заплетающимся языком промолвил:
   Добро пожаловать! Сегодня будет много яблочного сока и... - он икнул. - ...и, надеюсь, мне удастся искупаться в яблочном пруду!
   Размечтался! - хихикнул другой хоббит, подходя, и протягивая эльфу кружку с пивом. - Вот испробуйте!
   В бассейне - место только для детворы. Они там купаются и сок пьют. - с видом знатока заявил третий.
   Эльф улыбнулся своей печальной улыбкой, молвил:
   Вы ступайте, только далеко не заходите; отдохните, ну а мы покараулим.
   Сторожа сосчитали их: "-Все верно - трое..." Обрадовавшись тому, что наконец они свободны - ни о чем больше не стали спрашивать - только посочувствовали тем, кто в этот праздник будет сидеть в башне, пообещали, что по окончании принесут им сока, да и убежали....
   Оказалось гораздо легче, чем я думал... - молвил эльф, когда они вошли в сторожевое помещенье. - Огородники то вы бесподобные, но все, что относится к боевому делу, вы принимаете, как ребятня. Ладно - займемся бочками.
   Они огляделись: посреди помещения стоял дубовый стол, на нем - кружка; рядом - опустошенный бочонок. Был и камин, но с зимы он зарос паутиной, а на лежащих подле дровах - проступил мох. Каменные стены украшали полки, на которых стояли всякие забавные фигурки изготовленными охранниками в долгие зимние ночи. В стену уходила винтовая лесенка, еще одна лестница - не винтовая, и деревянная, спускалась в подвал, откуда густыми волнами исходил пивной дух - туда и направился эльф, а за ним хоббиты.
   В подвале, в неярком свете двух факелов, виделись ряды пивных бочек, ну а у дальней стены - также несколько толстопузых бочек со смолою.
   Они едва подняли по лестнице смоляную бочку - причем, старался, по большей части, Эллиор. Тут в дверь раздался стук, и мрачные голоса потребовали:
   Эй вы! Можете идти радоваться. А не хотите - так и скажите - мы сейчас же сами туда пойдем.
   Эй - это ты Гродо?! - выкрикнул Хэм.
   Да, а ты, что там делаешь?
   Я решил сегодня покараулить!
   Удовлетворенные таким ответом, те трое, весело переговариваясь, побежали на праздник.
   Эльф подошел к двери, приоткрыл ее, огляделся:
   Никого нет.
   До конца праздника и не будет. - подтвердил Хэм. - Все среди холмов веселятся, ну а по мосту, быть может, пройдут два-три путника...
   Ладно, пора за дело приниматься...
   Никем незамеченные, прокатили они бочку до начала Андуинского моста. Затем, также прокатили еще несколько бочек...
   Теперь об Андуиноском мосте: вырезан он был из Железного дерева, привезенным с севера, еще до пришествия хоббитов лесными охотниками (его не могли сплавить, потому что оно тонуло в воде). Его не могли разрубить никакие топоры, кроме заговоренных (с их помощью все и делали); железное дерево оставалось таким же твердым и века спустя - некоторые подпорные столбы даже пустили новые корни во дно Андруина.
    Эллиор проговорил:
   - Этот мост живой. Он уже чувствует задуманное мною, уже ропщет... - тут эльф обратился к невидимому собеседнику. - Ты знаешь, что это единственный способ задержать их хоть немного. Ты обречен: ведь с ними драконы, а когда они уходят, то драконы сжигают мосты. А так, по крайней мере, ты сожжешь некоторых врагов...
   До этого в воздухе сгущалась темно-зеленая пелена, было тяжело дышать; но после этих словам она рассеялась; послышался протяжный вздох.
   Что ж, - молвил Эллиор. - Вам предстоит покрыть его смолою. Ну, а меня ждут свои дела...
   Какие же? - спрашивал Хэм.
   Я захвачу и принесу орка, чтобы все его увидели. Раз уж словам не верите...
   Я с вами! - взмолился Хэм. - Очень, очень вас прошу!
   Ты помоги своему другу - это во-первых, а во-вторых - дело это опасное - ь нужен воин сильный, передвигающийся быстро и бесшумно.
   Так это как раз я! - обрадовался Хэм. - И быстрый, и бесшумный; ну, может, против вас эльфов и не сильный, но среди хоббитов - настоящий силач!
   Фалко махнул рукою:
   Ладно - один управлюсь. От него теперь больше помехи, чем пользы - все уши прожужжит, о том, как жаль, что "он не с Эллиором"
   Эльф внимательно взглянул на Хэма:
   Если ты будешь вести себя, как мальчишка, мы оба погибнем. А если орки нас схватят, то будут пытать, а потом съедят.
   Хоббит вздрогнул, а потом твердым голосом изрек:
   Я все равно пойдут с вами. Я буду знать, что грозит нам, и буду стараться.
   Эльф кивнул Фалко, и бросился к западному берегу. Хэм был одним из самых быстрых хоббитов, однако, несмотря на это, едва поспевал за эльфом.
   Вскоре их не стало видно...
   Фалко принялся разливать смолу по темной поверхности моста.
   От Холмищ слышался светлый шум голосов; отдельные особенно звонкие крики выделялись на общем фоне и звучали, словно напевы весенних птиц.
   
    * * *
   
    А вот что было ночью.
   Эльфийский Сполох вынес Туора из Холмищ, и, найдя кротчайшую тропку - серебристую стрелою полетел между деревьев.
   Так как ветви грозили вырвать его из седла, Туор прижался к гриве.
   Вот разрдалось шипенье - громадная тень мелькнула там, где за мгновенье до того пролетал Сполох.
   Затрещали ветви; шипенье переросло в яростный вопль - теперь тварь неслась между деревьев, преследовала эльфийского коня.
   Сполох летел стрелою, но и чудище не отставало - треск ветвей раздавался в нескольких шагах от тропы, на которую паук боялся выбраться - ведь туда падал свет Луны...
   Через пару минут, лес распахнулся, и на большой поляне, залитой лунном светом, предстало селение - Роднив, в котором жил Туор.
   Роднив насчитывал более тридцати домов, а, также - водяную мельницу. Все дома были в один этаж, но просторные и с высокими чердаками. Были у них и огороды, но не такие, конечно, как хоббитские...
   Посреди селения, на маленькой площади, рос священный дуб, в котором, по поверью, обитало божество - их хранитель - у корней его был устроен маленький алтарь, куда, в жертву, приносили сердца убитых на охоте зверей (сердца эти чудесным образом пропадали, и, как многие справедливо считали - причиной тому был пес, который поселился под корнями). Там же висел между столбов, небольшой колокол. Именно к колоколу подбежал Туор - и он уже схватился за веревку, чтобы прямо теперь, посреди ночи, объявить всем о надвигающейся беде, как вспомнил о Марвен - ведь у жены его близились роды
   Сполох донес его до дома, который ближайшим стоял к водяной мельнице - навстречу им уже бежал огромный пес. Этот пес был белизны ослепительной, а в теплых, больших глазах его сияла мудрость многих прожитых лес. При приближении Сполоха, пес (звали его Тан) завилял хвостом, приветствуя и хозяина, и эльфийского коня - потянул ноздрями воздух, и встревожено проворчал что-то.
   - Да-да - ты прав. - вполголоса говорил Туор. - Сегодня будет неспокойная ночь, а завтрашний день еще более тревожным. Оставайся здесь, наблюдай, чтобы никто не подкрался к Родниву. Хотя, пока на небе Луна, он к нам не подберется...
   Затем шепнул Сполоху:
   - Можешь возвращаться к своему хозяину. Надеюсь, мне самому удастся поблагодарить его...
   Конь развернулся и исчез в ночи.
   Туор распахнул дверь и нетерпеливо переступил порог - взгляд метнулся по горнице - Марвен! Где же она?!.. Нет - Марвен не было видно, но навстречу ему вышла старушка Феора, и тихо говорила:
   - Подойди к ней и скажи, что все хорошо. Ведь роды наступили - тебя нет, а из леса эти вопли...
   И тут, из соседней горницы раздался стон - стонала Марвен. Туор вздрогнул, и широкими шагами прошел к Марвен.
   Это было в небольшой горнице. На столе горело несколько свечей, они высвечивали и кружку с соком, и наряд стен - там красовались вышитые Марвен полотна с видами Роднива, Ясного бора и, даже, Холмищ. В приоткрытое прямоугольное окошко вливалась ночная прохлада.
   А на кровати лежала Марвен. Туор едва не застонал от ее мертвенной бледности. Густые, русые волосы, волнами разливались по подушке, по одеялу.
   При появлении Туора она слабо улыбнулась, на мгновенье в глазах ее вспыхнул прежний ясный огонек, но вот он затуманился страданием - и улыбка пропала.
   С трудом протянула она руку, прошептала:
   - Туор... это ты... ну, расскажи, что там...
   Туор сел рядом с ней, стал целовать ее ладонь:
   - Ничего, ничего, ты не волнуйся. Был в гостях у Фалко. Если бы знал, что у тебя так - конечно бы, не стал задерживаться. Ты, главное, знай, что я с тобою, и никуда теперь не уйду.
   Марвен прикрыла глаза, в тихом ее голосе слышалась тревога:
   - Ты ничего не скрывай, знай, что мне легче станет, когда я все узнаю...
   - В Ясном боре появился большой паук. Но мы его поймаем...
   - Это, ведь, еще не все... Ты говори, говори...
   - Больше ничего, - нежно зашептал он и осторожно целовал ее в лоб.
   Сначала Туор еще хотел спросить у старушек - можно ли осторожно перенести Марвен, но теперь он сам понял - нет, нельзя. Даже и приподнять ее, такую ослабевшую, было нельзя. Под легким покрывалом, высоко поднимался живот, под ним большим пятном расползалась кровь.
   А мысли летели... летели: ".. Если до завтрашнего полудня Марвен разрешиться, и ее можно будет перенести - значит, пойду вместе с остальными, а если нет - останусь с нею".
   Тут на улице несколько раз тревожно пролаял Тан.
   Туор еще раз поцеловал супругу - прошептал:
   - Сейчас пойду посмотрю, что это Тан разлаялся...
   Туор вышел на крыльцо и обнаружил, что с северо-запада на полнебосклона поднялась черная, грозная стена, из глубин которой, в зловещей тишине разливались блекло-бардовые отсветы - она поглотила великое множество звезд и Луну. Мир стал густо-черным - не было видно водяной мельницы, а уж Ясного бора, и подавно.
   Туор выхватил свой охотничий клинок, прошел к калитке. У калитки стоял Тан, с тревогой вглядывался в густеющую все больше черноту. Туор положил ладонь на его широкий лоб и зашептал:
   - Ведь эта темень - как раз то, что нужно пауку...
   И тут Туор приметил, что со стороны леса надвигается на них стена тумана. Туман этот был непроглядно темный, словно скомканная паутина - передняя же его часть вырывалась угловатыми выступами похожими на паучьи лапы...
   - Пойдем скорее, - прошептал Туор поспешил к крыльцу, однако, дойти до него не успел.
   Налетел туман. На плечи навалилась тяжесть. И тут, словно гром раздался лай Тана. Спереди хлынул свет - Туор рванулся туда - понял, что упал на лестницу перед дверью. Вот ухватился за ступеньку - еще один рывок. Яростное шипенье разорвалось совсем близко: "ШШШ!!!".
   Туора подхватили, втащили в горницу. Выдыхая ледяной туман, он закашлялся, перевернулся на спину. Как живая вода, ворвался в него домашний теплый воздух. Он вскочил на ноги, намериваясь захлопнуть дверь, но ее уже закрыл Тан; и, даже, задвижку своей умелой лапой поставил.
   На дверь обрушился удар. Дом содрогнулся. С полки упал и разбился глиняный горшок. Однако, второго удара не последовало. Паук почувствовал, что горница заполнена ненавистным для него светом и отошёл...
   Туор, вспомнив, что в горнице, где лежала Марвен было приоткрыто окошко, бросился туда.
   А там старая Феора, пытались закрыть окно, и лепетала:
   - Окошко не закрывается! Что за волшебство, будто держит его кто!
   - Отойди! - крикнул Туор, и бросился к окну.
   Мрак был непроглядный: а свет, так ясно разлитый в комнате, там - как в стену упирался, и растекался по ней, не в силах пробиться хоть немного. В этот же мрак были погружены и ставни.
   Туор, действуя по какому-то наитию, не потянулся сразу к этим ставням, но, с разбегу и со всех сил, ударил печным ухватом во тьму. Удар достиг цели - оказывается, паук уже пробрался под окно, и, под завесой колдовского тумана, только и ждал, когда Туор высунет руку. Ухват двумя заостренными своими концами уткнулся во что-то мягкое - Туор и не знал, как повезло ему - ведь он попал в единственное уязвимое место паука - в глаз. От разразившегося пронзительного воя заложило в ушах.
   Громко застонала Марвен, и вместе с очередным воем чудища, тонкой и яркой нитью прорезался вопль младенца...
   
    * * *
   
   Вот уже целый час, как Эллиор, а за ним - Хэм бежали на север. Эльф бежал также легко, как и с самого начала, а вот хоббит запыхался - не привык он к столь длительному бегу. Наконец, он совсем истомился, встал, тяжело дыша, обнимая ствол сосны:
   Подожди... уф-ф... нельзя же так...
   Эллиор зашептал:
   Тихо - они рядом. Оставайся здесь, а я - пойду добывать орка.
   Я с вами. Или что - думаете, я за тем бежал, чтобы теперь поворачивать? Нет - я обязательно должен увидеть их...
   Эльф приложил палец к его губам, затем - повернулся, чтобы идти от дороги, в чащу, где темнели ели да сосны, да замер, прислушиваясь. Насторожился и Хэм. Теперь и он услышал, что из-за деревьев доносится заунывный, распевающий что-то хор; да еще голоса - отдельных слов было не различить - это была какая трескотня - отрывистая, злобная, многоголосая.
   И всё же Хэм направился вслед за эльфом - шажки хоббита были такими же легкими, как и шаги Эллиора.
   Шли они по темной еловой хвое, перешагивали через змеящиеся корни; пригибались под низкими ветвями.
   Спустились в овраг. Под ногами журчал ручеек. С каждым шагом все громче становился вражий говор: теперь отчетливо слышен был и пронзительный визжащий хохот, и градом сыплющиеся слова, которых Хэм не знал, но, чувствовал, что годятся они только для ругани.
   Шагах в десяти перед ними овраг плавно изгибался, там, лежала, мертвая ель - черный ее ствол, и взметнувшиеся к небу потемневшие ветви, напоминали великана падшего в битве с тем воинством, которое теперь так шумело за поворотом..
   Эльф шептал:
   - Оставайся здесь. Принесу орка - тогда наглядишься на него.
   И вот не стало Эллиора - он скрылся за еловыми ветвями, за поворотом.
   Итак, Хэм остался в одиночестве.
   Когда-то он, вместе с Фалко, а то и в одиночестве исходил все окрест Холмищ, несколько раз бывал и в этом лесу - пытался найти среди корней ворота в подземное королевство: тогда лес казался загадочным, теперь - враждебным, смертельно опасным.
   Вдруг одна из ветвей над его головой вздрогнула как-то особенно, точно ее дернул кто-то. Хэм замер, вглядываясь - нет, больше никого движенья.
   Он прождал еще минуту, прошептал:
   - Быть может, Эллиору нужна помощь...
   Хоббит медленно, осторожно пошел к повороту. Вот лица его коснулись холодные ветви мертвой ели, он проскользнул между ними - замер...
   Овраг заканчивался шагов через двадцать; там рос густой кустарник, ну а за ним угадывался водоем, там виделось беспрерывное, суетное движенье.
   Хоббит пополз дальше. Хэм надеялся, что ветви послужат ему надежным укрытием, и принялся их разгребать, одновременно взбираясь по левой стене оврага, приближаясь к вражьему лагерю.
   Кустарник становился все более густым, и за темными, унылыми листьями ничего не было видно. Поблизости что-то затрещало, хоббит почувствовал, как вздрогнули ветви.
   - Может, птица какая-то... - пробормотал он совсем тихо и неуверенно.
   Он раздвинул ветви; и чуть не вскрикнул - лагерь был совсем рядом.
   В шаге от него, земля опускалась трехметровым, почти отвесным склоном, из которого журчал родничок. А дальше когда-то была солнечная, навевающая красивые грезы, большая поляна - теперь, хоть на небе еще сияло Солнце, поляна полнилась мраком. На деревянных шестах были развешены навесы, от которых исходила почти непроглядная муть, в ней шевелились сотни лап, отростков, бледные, голодные глаза - в которых никаких чувств кроме злобы.
   Хэм развернулся и вскрикнул.
   Получилось так неожиданно громко, что во вражьем лагере на мгновенье наступила тишина, а потом все задвигалось, заголосило, стало надвигаться.
   Хэм ветви, а пред ним, в шаге, высилась такая тварь, что и в кошмарном сне не привидеться.
   Щупальца обвились вокруг рук Хэма, две пасти жадно распахнулись, за ними открылись, усеянные клыками, дрожащие глотки. Закричав от отвращения, Хэм рванулся из всех сил - жгучая боль пронзила предплечья...
   В это мгновенье, кусты позади чудища затрещали - выросла там здоровенная тень. Тогда щупальца разжались, и хоббит повалился на землю.
   Хоббит вскарабкался на склон, метнулся среди ветвей а потом увидел увидел Эллиора, а над ним - еще два глаза, размером каждый с голову Хэма.
   - Энт! - догадался, и радостно выкрикнул Хэм.
   А орки тоже увидели энта. Их хохот сменился испуганной бранью. Они стали продираться обратно к своему лагерю; толкались, падали, топтали павших. Отступающие пускали в энта стрелы, но он, схватив Хэма и Эллиора, развернулся и стремительно зашагал прочь. Стрелы хоть попадали в него, но, не в силах пробить кору, отскакивали на землю.
   - Броуроурор! - загудел энт, видимо называя орков на своем тягучем языке.
   Шел он так быстро, что у Хэма в ушах свистело. Остался далеко позади и вражий лагерь и овраг. Тут хоббит заметил, что ветви распахиваются перед энтом, и непроглядную плотную стеною смыкаются позади.
   Отошли они уже довольно далеко, но все еще слышен был тревожный гул тысяч голосов и отчаянное шипенье.
   - Ну вот, хоббит Хэм. - горько усмехнулся Эллиор. - Ростом ты совсем не велик, а растревожил все вражье войско.
   - Простите меня!
   - Ладно, что уж там. Ведь это себя я должен винить, за то, что позволил тебе идти...
   Вскоре Хэм заметил, что на пальце энта, словно на деревянном крючке, висит некто в грязных шкурах, почти лысой, с плоским, уродливым лицом. Хэм сразу понял, что это и есть это орк.
    Эллион проговорил:
   - Мы придем на ваш праздник все вместе: и эльф, энт, и орк в придачу - этого, надеюсь, будет достаточно, чтобы всколыхнуть вас.
   - Да уж. Более чем достаточно! - восклицал Хэм.
   
    * * *
   
   
    Марвен мучалась весь остаток ночи. Тяжелые то были роды...
   В горнице, куда он вошел, некоторые из стенных бревен были переломлены, печь покрылась трещинами и едва держалась...
   В горнице его встретил крик второго младенца, а бабушка Феора сказала, что надо ожидать еще и третьего.
   - Тройня. - повторил Туор. - Часто ли случается такое событие?
   Бабушка Феора - сама побледневшая, уставшая, испуганная отвечала:
   Девятый десяток мне пошел - не припомню такого. Великая-то редкость...
   И надо было этой редкости именно теперь приключиться! - вздохнул Туор.
   Из соседней горницы раздался слабый, мучительный стон Марвен, а с улицы закричал кто- то:
   Эй, смотрите, какая туча с севера заходит! Тьма тьмущая!
   Туор вздохнул, спросил:
   Марвен то как?
   Совсем, ведь, бедная, ослабла... Ну а тебе поверили?
   Не поверили бы, коли ни этот ночной туман, да вопли. Хлев у Уртура Мельника разворотили - все в щепки, а от коз его - одни рожки остались. Не было бы этой твари - не поверили бы, а теперь все собираются. Да и вы, добрая Феора, идите собирайтесь; и спасибо вам....
   И он прошел в горницу, где лежала Марвен. Глаза затуманенные, измученные болью; постельное белье, на котором она лежала, все пропитано было кровью, будто это был госпиталь, а она - тяжело раненной. Возле другой стены поставили люльку и в ней уже рыдали два малыша. Возле хлопотала, готовила какие-то зелья другая бабушка....
   Марвен дотронулась до густых каштановых волос Туора, а он мягко поцеловал её лоб и прошептал:
   Я до конца с тобою останусь, чтобы ни случилось...
   Подошла бабушка Феора, молвила тихо:
   И я с вами останусь. Мне терять нечего - я уж совсем стара. Да и куда мне уходить-то? Останусь с вами, сердцем чувствую - так лучше всего выйдет.
   
    * * *
   
   Праздник яблок издавна приходился на 1 августа. Со временем, придумывались к этому дню все новые традиции, и все, конечно, приятные. Так, например, между трех главных холмов: Рытниксов, Огородниксов и Большехолмов наполнялось яблочным соком целое озерцо, стены которого были выложены из всяких сладостей.
   Первая половина праздника, о котором говорится здесь, превзошла все предыдущие; а вторая уж и подавно - только в другом смысле.
   Начиналось все прекрасно. О вчерашних лесных воплях уже успели позабыть, да и погода с утра выдалась ясной.
   Кто хотел - купался в яблочном озерце. А вокруг стояли длинные столы, на которых горами лежали всякие яства, приготовленные с участием яблок - начиная от простых, но необыкновенно вкусных пирогов, и кончая целыми сладкими замками - над которыми хоббитские хозяюшки провели немало часов. Каждый из столов относился к какому-либо семейству, и каждый мог переходить от одного к другому и есть, сколько угодно. Хоббиты и ходили, и ели - и есть им было очень угодно. Многие, даже, готовясь к празднику, позавтракали не так плотно, как обычно.
   И вдруг перед ними появилось чудище. И было это чудище метров восьми в высоту, было у него четыре головы! Одна хоббитская, другая древесная, покрытая корою; третья - эльфийская, и четвертая - мерзкая, с закрытыми глазами; с серой, грубой кожей.
   Конечно - это был энт, который в руках своих, держал Хэма, Эллиора, а, также - до сих пор не пришедшего в себя орка.
   Вот он поставил Хэма и Эллиора - причем эльф легко, одной рукою, так, будто арфу, держал орка. Он попросил у энта:
   - Задержи хоббитов, побежавших к востоку и к северу. Приведи их сюда.
   Энт тут же сорвался с места, и побежал так быстро, что только Сполох Эллиора угнался бы за ним.
   Сам Сполох, вышел из-за ближайшего холма - до этого он пасся на окрестных лугах, залечивал раны полученные ночью. Теперь на бело-серебристой шее его, осталось несколько темных борозд, но они уже затянулись.
   Когда разбежавшиеся было хоббиты были снова собраны усилиями энта, Эллиор возвестил:
   - Если вы будете слушать нас, то будете спасены...
   
    * * *
   
   Фалко начал размазывать по мосту уже восьмую бочку с маслом когда увидел, что на Холмищами поднимается бардовое зарево.. Вот из-за холма Рытниксов взметнулся жирный язык пламени, растекся по этой клубящейся поверхности.
   - Холмищи горят! - горестно выкрикнул Фалко, и получил такой ответ, что повалился на смоляную поверхность.
   Это был вопль из огромной глотки, вобравшей в себя, должно быть, целую тучу. От этого вопля, воздух передернулся, а по Андуину пошла сильная рябь. Уже лежа на мосту, Фалко видел, как из клубящегося дыма, вырвалось громадное черное тело.
   Дракон полетел на северо-восток; дым, вихрясь, скрыл его, а потом оттуда прорвалась сильная вспышка, будто там лопнул шар с пылающей кровью.
   А потом он услышал выкрики похожие на треск дробящихся камней - и, хотя он никогда раньше не слышал орочьей речи, понял, что - это именно орки. Мост трясся все сильнее и сильнее...
   Фалко пробежал те пятьдесят метров, которые остались без смолы, оказался у Охранной башни - в башне было черно.
   Хоббит помнил, где из стены торчал факел, и теперь выдернул его. Сжимая его в руке, стал искать огниво, и кремний.
   - Да что ж здесь - совсем что ли окон нет? Темень какая...
   Он и не знал, что все окна уже были залеплены пеплом...
   Вот нашел огниво, но кремния нигде не было. Но нельзя было терять еще больше времени - он понимал, что орки уже совсем рядом.
   - Ну, уж нет! - выкрикнул он, выбегая из башни. - Не пройдете! Если надо то я... я об ваши клинки искру высеку...
   Он прибывал в таком отчаянном состоянии, что и впрямь попытался бы совершить, что-нибудь столь безнадёжное. Но под его мохнатые ноги попался камень, и Фалко, несколькими сильными ударами выбил из него искру - вот и факел загорел.
   Мост вздрагивал от сотен, а то и тысяч одновременно ударявших в него лап.
   Надо было добежать до того места, где начиналась смола, но там, уже виделась расплывчатая, стремительно надвигающаяся, вопящая орочья стена.
   Все решали мгновенья. Фалко заметили. Вопли переросли в вой, будто голодная волчья стая, увидела свою жертву. Хоббит пригнулся, в несколько прыжков пролетел последние метры, бросил факел на смолу
   Пламя занялось рывком, метнулась вглубь моста, взметнулось на многие метры вверх - вопль сотен горящих орков заставил Фалко отшатнуться.
   Вот из огненной стены вырвался ослепительный вихрь, сбил Фалко с ног, сам, продолжая реветь, бросился к огражденью, перелетел через него, с шипеньем был поглощен Андуином.
   Фалко, пошатываясь, побрел к берегу, но тут новый вопль заставил его обернуться: какая-то громадная, объятая пламень тварь, пробежала, видно многие метры, и теперь - протянувшимся от огражденья к огражденью, извергающим зловонным дым, огненным шаром летела на хоббита. Фалко сделал то единственное, что могло ему спасти жизнь - прыгнул в Андуин.
   Течение относило его к югу - но он больше не противился...
   Мост пылал. Огненная стена, длинной в милю, у западного берега превращалась в красную нить. На всей протяжности из нее вырывались живые искры - горящие орки.
   
    * * *
   
   В то мгновенье, когда объятая пламенем тварь едва не раздавила Фалко, в избе Туора, к крикам двух младенцев добавился еще и крик третьего. Его бережно приняла и омыла Феора; поднесла его - дала поцеловать, сначала Марвен, потом Туору - после отнесла к двум его братикам.
   Туор осторожно дотрагивался до волос Марвен, все пытался улыбнуться, но по щекам его катились слезы.
   В мертвенно-бледное лике Марвен, казалось, уже не было жизни; только вот глаза были приоткрыты и там сияли две теплые, успокоенные искорки.
   - Это все... - чтобы услышать этот ее шепот, Туору пришлось пригнуться к ее побелевшим губам. - Я отдала им все свои силы. Они будут великими охотниками... А я вижу смерть - она склонилась надо мною... Прощай...
   Со стороны Холмищ, уже не в первый раз прорвался вопль дракона - за окном, в бордовой вспышке проступила мельница, колесо которой крутилось так же, как и год, и два назад - словно бы напоминая, что время течет по прежнему.
   - Люби их... Прощай... - это были последние слова Марвен.
   Пронзительный вопль, сродни драконьему, готов был вырваться из груди Туора, однако - он сдержался.
   А потом Туор подошел к детям, лежащим в колыбели. Трое, и действительно очень здоровые малыши
   Тут земля всколыхнулась, и в большой горнице упала, не разбившаяся еще посуда. Туор приметил - возле мельницы, метнулась большая, черная тень.
   Он встряхнул головой, деловито спросил:
   Как вы думаете, бабушка Феора - далеко наши ушли?
   Так часов девять тому минуло, но идут они медленно. Сами знаете - возов мало; дорога к востоку плохая - нехоженая...
   Туор вновь, краем глаза, заметил тень, метнувшуюся возле мельницы. В левой руке держал он колыбель, где младенцы, так сильно до этого плакавшие - неожиданно успокоились, почувствовав, что они вновь вместе - втроем, как и в последние девять месяцев. Они сладко спали, и ни вопли дракон, ни кровавые блики, ни темные тени, не могли проникнуть в их ясные детские грезы.
   В правой руке Туор сжимал охотничий нож...
   Вот он открыли дверь на улицу но не ожидаемой прохладой дохнула на него - пепельный ветер, потерявший часть своей силы среди деревьев Ясного бора - все-таки долетал до Роднива. Воздух был сухой, душный. Крыльцо Туорова дома выходило к западу, и видны были перекатывающиеся над Холмищами огненные языки.
   В отсветах пламени видна была черная, кружащаяся над Холмищами громада. Казалось - это статуя, выбитая из черного гранита, и она должна рухнуть, сотрясти землю, а она все кружила, рвала воздух воплями. Могучие, ловящие отблески пламени крылья, поражали своим грозным величием.
   Вот из глотки вырвалась струя пламени: ослепительно белая и тонкая у основания, она расходилась широкой колонной, и исчезала где-то за лесом.
   Глаза Туора гневно вспыхнули, а дракон, словно почувствовал этот взгляд. Вот он, заходясь в вопле, устремился к Родниву.
   - Бежим, бабушка Феора! - выкрикнул Туор, и бросился к дороге.
   А Феора, окрикнула его:
   - Нет же, нет! К мельнице бежим!
   Туор и сам уже понял, что по дороге ему не уйти - ведь до леса по ней больше минуты надо было бежать, дракон же в любое мгновенье мог налететь.
   И он устремился за Феорой. Верный Тан пристроился рядом Вот обогнули они дом - пробежали через небольшой огород - теперь до мельницы оставалось совсем немного - видна была покрытая бардовой рябью река.
   Вопль дракона рванулся с такой силой, что передернулись на кустах листья, а по воде метнулась волна. Столь ужасен был этот вопль, что у бегущих подкосились ноги.
   В следующее мгновенье, Туор перевернулся на спину, и увидел, что дракон уже над Роднивом.
   Он продолжал стремительно лететь, а колонна пламени расхлестывалась под ним в настоящий водопад, который поглощала целые дома, а потом расплевывалась в стороны, и каждая из капель впивалась в землю - дымом исходила.
   Теперь охотник развернулся, схватил колыбель и...
   Перед ними появился паук Взметнулись лапы, распахнулась пасть.
   Но тут нахлынул жар, а вместе с ней яркое свечение от вспыхнувших поблизости домов. Паук завизжал, отскочил к мельнице; врезался в нее, проломил ее насквозь, и раскидавши вокруг себя обломки досок, бросился к Ясному бору. От черной его плоти поднимался ядовитый, густой дым.
   А младенцы мирно спали.
   В прибрежном склоне едва виднелся прикрытый корнями вход в пещерку.
   Дракон развернулся и вновь полетел на них. Волны пламени тянулись к дракону, одевали его пылающей аурой. А он выжигал то, что осталось от Роднива. Те дома, которые попадались на его пути, попросту разрывались от жара - весь Роднив сиял нестерпимо - казалось, что века предназначенной ему мирной жизни, выгорали сразу в эти мгновенья. Последним на его пути стоял дом Туора, которому суждено было стать погребальным костром для Марвен..
   Лесной охотник, как зачарованный, застыл около реки, повернулся к этому слепящему сиянию....
   - Не смотри на дракона! - дернула его Феора. - В пещеру, скорее!
   Тан подтолкнул его в бок и Туор очнулся, шагнул в воду (возле берега она достигала ему колен) - после этого, пропустив вперед Феору, и пригнувшись, вошел в пещерку. За ними пробежал и устроился у входа Тан.
   Пещерка была небольшая - но для Туора, Феоры и младенцев места там было как раз достаточно. Они уселись у дальней стены и стали ждать. Ведь им ничего больше и не оставалось, кроме как ждать.
   Вот, видимая за входом поверхность воды, стала ослепительно белой.
   Если бы дракон пролетел прямо над ними - пещерка их не спасла - этот пламень прожег бы и землю. Но дракон не знал об этом укрытии, он думал, что виденные им люди спрятались в мельнице - и испепелил ее. Пылающее колесо рухнуло в воду, но тут и сама вода была обращена в пар. Драконов пламень выжег течение до самого дна, да и само дно прожег раскаленной бороздой, но только на мгновенье. Река, как и время, продолжала двигаться, и воды уже поглотили драконью борозду...
   Дракон, сделав над Ясным бором небольшой круг, выжег в нем просеку, закружил над Холмищами, высматривая...
   В пещерке было жарко, туда пробивался и дым - однако, спрятавшимся в ней, оставалось только ждать - слишком много опасностей было в ревущем за этими стенами мире.
   
    * * *
   
   Эллиору не составило большого труда убедить хоббитов в том, что к Холмищам приближается армия врага.
   Теперь когда пред глазами стояли такие "чудища", как энт и человек-медведь Мьер, а также болтался в руках у Эллиора бесчувственный орк - как тут было не поверить, что надвигается вражье войско?
   А толпа собралась большая - почти все обитатели Холмищ. Все слышали Эллиора, каждое слово которого летело словно серебристая стрела. Но, когда энт поведал о том, что им немедленно надо покинуть свои холмы - вздох прокатился среди них. По щекам многих катились слезы...
   - Немедленно!!! - вскричал энт.
   Толпа загудела сильнее прежнего, и тут произошло то, что подействовало лучше всяких доводов: за призрачной дымкой, над самыми высокими холмами поднялась стена тьмы; по изгибам ее вспыхнули молнии; и через какое-то время, долетели глухим и мрачным громом, в котором слышался голос - словно некий властелин прокричал своим войскам: "Вперед!"
   Все это еще бы ничего, да тут распахнул свои злобные глаза орк, и издал вопль, на который, со стороны Ясного бора, пришел ответ - ядовитое шипение...
   Хоббиты стали разбегаться к своим холмам, чтобы собрать кое-какие пожитки и выступить в путь
   
   * * *
   
   ...Холм Рытниксов бушевал, как растревоженный улей. Хоббиты выкатывали какие-то тележки, забрасывали из многочисленных окошек всякую утварь. Некоторые телеги уже были заполнены до верху, а из погребов выезжали все новые, и все понимали, что конца края этому не будет, а, все-таки, не могли остановиться..
   Но вот в окружавшем их сумраке, мелькнула черная тень.
   - Отступайте все! - вскричал Эллиор. - Пауки здесь!
   Эльф выхватил лук, натянул тетиву - серебристая стрела готова была сорваться, только враг покажется из овражка.
   Хэм ловко выхватил из-за пояса Эллиора кинжал, который для хоббита был что меч.
   Хоббиты попрыгали в оставшиеся телеги. Взвились поводья, со всех сторон послышалось: "НО!". Пони охотно исполняли эту команду. Те хоббиты, которым не хватило места в телегах, бежали рядом, ухватившись за поручни...
   Еще две тени метнулись с севера-востока, и одновременно, первый паук вылетел из овражка. Стрела Эллиора попала точно в его глаз. Но паук был очень живучим: стремительно перебирая лапами - перескочил несколько десятков метров - конь Сполох отскочил в сторону, и Хэм оказался один на один с этим созданием.
   Лапа ударила Хэма в левое плечо, но он выставил сияющий эльфийский клинок и во что-то попалье. Паука передернуло, он стал заваливаться, но при этом, саблевидный его коготь, остался в Хэмовом плече, и даже разодрал его больше.
   Как же темно стало: Хэм повалился на землю ...
   Но вот к раненому плечу прикоснулось что-то. Тепло разбежалось по жилам, и он вновь мог видеть все так же отчетливо, как и прежде. Это Эллиор достал из кармана целебный лист и приложил к Хэмовой ране.
   В это время, рядом проезжала последняя из Рытниковских повозок - пони скакали галопом, а сидевшие в ней хоббиты, с ужасом взирали на поверженного паука.
   Эллиор, легко, как пушинку, подхватил Хэма, нагнал повозку, протянул хоббита его близким, на бегу сказал:
   - Вот, приглядите за ним. Он показался себя героем - победил паука!
   Хэм попытался вырваться, закричал:
   - Эллиор! Глони! Я хочу быть с вами!.. Отпустите!..
   - Нет. - говорил эльф, одновременно натягивая тетиву. - Скоро придет слабость, и ты заснешь, но тебя вывезут - и ты останешься жив.
   
   
  &n bsp; * * *
   
   Хэм Рытникс с немалым трудом приоткрыл глаза Промелькнуло знакомое лицо.
   - Тэд... - слабым голосом позвал Хэм.
   И вот к нему повернулся Тэд Рытникс. Он был бледен и трясся
   - Я так ослаб, у меня тут... - Хэм провел еще слабой ладонью по груди. -...У меня тут клинок был. Эльфийский...
   Тэд каким-то сдавленным, замогильным голосом прошипел:
   - Без твоего бы клинка, мы бы... - и тут на глаза его выступили слезы. - ...Мы бы... Тут... Марту мою... Нет, больше ее...
   - Да что говорить то! - раздался другой, хрипловатый голос, и Хэм узнал в нем, одного из старейшин рода - старого Вэрри. - Уже два раза на нашу телегу пауки нападали, только твоим клинком, Тэд, их и отбил! Но несколько наших уже погибло! Несколько ранено...
   Только теперь Хэм понял, что те странные отрывистые звуки, которые он слышал и раньше - издаются не ветром, не чудовищами - но живыми (пока живыми) - раненными хоббитами. Его передернуло...
   - Где бы нам еще таких клинков достать, а?! - спросил Вэрри, а потом закричал. - Опять! Да - вот же они!!!
   Что-то сильно толкнуло телегу, раздался вопль:
   Хэм схватился за плечо Тэда, поднялся. Голова его закружилась. Он жадно захватывал воздух, но воздуха то почти не было.
   - Клинок! - выкрикнул он, когда увидел, что на телеге почти все уже перебиты.
   Клинок оказался у Тэда Рытникса, который вместе с двумя хоббитами соскочил с повозки, бросились на паука, дравшего мертвую уже лошадь.
   - У кого еще силы есть - давайте-ка за мною, на прорыв! К холмам! - надрывался старый Вэрри.
   - Нет!!! - пытался перекричать его Хэм, бросаясь вслед за своим клинком. - В холмах вас все равно найдут! Прорываемся на север - за нашими!
   В это время Тэд Рытникс налетел на паука, и, выкрикнув: "Вот тебе, за Марту!" - всадил клинок в его подрагивающее брюхо.
   - Назад! - кричал Хэм, но опоздал - паук уже разорвал Тэдди Рытникса и помчался прочь, унося эльфийский клинок.
   - На прорыв, к холмам! - все надрывался старый Вэрри.
   Хэм уже не пытался их остановить - все смешалось, вихрилось темно-багровыми красками; духота становилась невыносимой, стоял паучий смрад, но страшнее был запах крови; страшнее их шипенья были крики малышей.
   Хэм обернулся, увидел оставшихся на повозке хоббитов: узнал среди ни Мэллу - возлюбленную свою; подбежал к ней, схватил за руку - рука оказалась бессильной, дрожащей:
   - Мэлла.. Я вернусь! С клинком! Ты не бойся... - он не договорил - бросился в марево.
   И Хэм нашёл эльфийский клинок - он лежал на земле, в грязи. Хэм схватил клинок и из всех сил бросился назад...
   Вот и дорога разбитая, кое-где покрытая темными, кровавыми сгустками; вон и холм Длинноногов едва выступает из мрака. Вот и телега перевернутая; вокруг все потемнело от крови...
   "Быть может, они, все-таки, к холму ушли". - забилось в голове у Хэма, но он уже знал, что никто никуда не ушел, что все они так и остались на этом месте до конца его, Хэма, выжидая. И он знал, что Мэллы уже нет.
   Покачиваясь, без какой-либо цели Хэм побрел куда-то...
   
   * * *
   
   Уже полчаса дракон кружил над Холмищами. Ему доставляло удовольствие присесть у какого-нибудь холма, подвинуть пасть к двери, дыхнуть туда пламенем и наблюдать как огненные бураны, промчавшись по коридорам, вырываются из многочисленных окошек...
   Потом он взмывал, кружил, поливая ослепительным водопадом уже сам холм - смотрел, как вспыхивают хоббитские сады, как мириады искр облаками взмывают навстречу ему.
   А когда дракон умчался к Родниву среди нестерпимого жара, появилась богатырская фигура. В руках он сжимал железную палицу
   Палица весила не менее полутоны, но Мьер не замечал этой тяжести. Зато раны причиняли боль. Многие шрамы покрывали его тело, в него попал и паучий яд. Мьер был кудесником, и он изгонял из себя этот яд, но слишком много было этих ран, слишком много он крови потерял. А железная палица была измята, и дымилась от крови пауков и вампиров.
   Вот навстречу ему метнулась высокая фигура, Мьер вскинул было палицу, но так и не нанес удара:
   - А - это ты, Эллиор... - он закашлялся, и уткнул палицу в землю, уперся в нее руками. Кровь стекала по его рассеченному лицу.
   - Дракон к Родниву полетел, - молвил Эллиор.
   - Да, я знаю... уф-ф... бой-то какой был! Уф-ф! Пережить бы такое... Уж во всяких передрягах удалось побывать, но в такой...
   - Глони погиб...
   Они постояли с минуту в молчании, а потом, из груди Мьера стал нарастать страшный рыдающий гул.
   - Мы почтим его память потом, как должно. - молвил Эллиор. -...Как же здесь жарко. Я бежал на помощь хоббитам, но... неужели...
   Я делал, что мог - ты видишь. - Мьер, пошатнулся. -...И я возвращался посмотреть - не осталось ли кого на дороге.
   Нет - я никого живого не видел. Но неужели... этот народец...
   Многие погибли, но некоторым, все- таки, удалось прорваться к лесу.
   Побежали - по дороге все расскажешь...
   Эллиор подошел к Мьеру, а тот ухватился за его плечо, да с такой силой, что эльф едва выстоял:
   Помоги-ка... Какой тут сражаться - прилечь бы, сил набраться, да за Глони отомстить; но... что же это был за бой! Сколько их было!..
   Мы просчитались - думали, что будет только один, а оказался целый выводок! И энты их не остановили... Быть может, сами пострадали...
   Они шли среди пылающих холмов; некоторые из которых все уже выгорели изнутри, и теперь, испускали густой дым, и зияли каким-то болезненным матовым светом; медленно оседали - от жара слепли глаза, дымились волосы.
   Широкие черные борозды тянулись по сторонам - то были следы от драконьего пламени.
   Как же все было? Рассказывай... - настойчиво требовал Эллиор, видя, что его друг вновь впадает в забытье.
   Мьер с трудом приподнял голову, заплетающимся языком промолвил:
   Про отвагу хоббитов, да и про мою палицу, вы эльфы сочинили бы много прекрасных баллад. Вот только... боюсь... некому рассказать будет... Их много с севера подошло. - рука Мьера так сжала плечо Эллиора, что, не будь он эльфом - кость бы треснула, но он даже виду не подал, продолжал слушать - помогал Мьеру идти все вперед и вперед...
   В некоторых телегах были вилы... Вы представляете - с вилами против пауков... Хоббиты защищали своих детей, от страха плакали, но дрались... С вилами десять, двадцать погибнут, а, все-таки, одного паука отгонят, а я то - представь - один вокруг всего обоза с этой палицей бегаю - да бью! Бью! по этим тварям. Вижу, как они хоббитов рвут - и такая во мне ярость!!!..
   Эллиор давно уже приметил, что дорогу окружают какие-то бесформенные, дымящиеся груды - совсем небольшие...
   - Все-таки, прорывались мы к Ясному бору, а тут дракон налетел, и все, кто не успел под деревьями укрыться - в его пламени погибли... Была поляна, широкая - несколько сухих деревьев поперек ее лежали. Деревья мы подожгли - пауки то огня бояться - не подойдут до тех пор, пока не догорит. Не могло их так мало остаться - от всего народа две-три дюжины - вот я и пошел искать...
   - По дороге сюда, я никого не видел, не слышал ни стона, ни окрика, а ты знаешь, что мы эльфы - лучшие следопыты. Лучше позаботиться о тех, кто еще жив. Скорее - на ту поляну!
   И тут совсем близко заревел, налетевший со стороны Роднива дракон. Темной горою метнулся он над ними и не заметил две покрытые пеплом фигуры. Он обрушил слепящий водопад метрах в ста от них...
   
    * * *
   
   Было тихо-тихо - даже слишком тихо. Вот по успокоенной, поверхности реки ударила хвостом рыба - плавная рябь разошлась в стороны. Голодные младенцы продолжали плакать...
   - Что же, - молвил тогда Туор. - Я попробую найти что-нибудь съестное...
   И тут пес Тан насторожился. Зарычал тихо, а потом затих, но оставался таким же напряженным, готовым к бою.
    -Тихо, тихо маленькие... - успокаивала малышей Феора, но они не слушали ее - продолжали рыдать.
   Туор вышел из пещерки, и, пригнувшись, чтобы не выступать над выжженным, черным берегом, прошел по воде несколько шагов. Как же далеко в этом недвижимом воздухе разносился плач младенцев! Он отошел шагов на десять, а они, казалось, ревели прямо перед ним.
   Но вот он услышал новые голоса - о, их было хорошо слышно и за криками младенцев! Эти голоса - грубые, похожие на треск дробящихся камней, точно тараны разрывали утреннюю тишину со стороны сожженного Роднива. Туор приложил ухо к прожженному берегу и почувствовал, как вздрагивает земля.
   Он вернулся в пещеру, и сказал Феоре:
   - Нам надо уходить. Скорее. К Ясному бору или - куда угодно - только подальше отсюда. Там - орки. Они услышат детей...
   Он подхватил было люльку, да так и замер, а на лбу его выступила испарина, ибо понял он: "Все - поздно".
   
   * * *
   
   Никто из хоббитов не знал, как враги приспособили в своем войске гигантских летучих мышей- вампиров. А они привязывали к их лапам канаты, на этих канатах крепили большие корзины. Такую корзину поднимало четыре кровопийцы, и в каждой корзине помещалась дюжина орков. Корзины эти использовали, когда требовалось перенести какой-то отряд в труднодоступное место. Так и в этом случае, узнав, что на восточном берегу Андуина было богатое поселение, а мост сожжён, орки решили переправиться с помощью вампиров... А там их ждали пепелища, да сожженные тела...
   - Гр-рр! - рычали они, потрясая своими ятаганами. - Проклятый дракон - сжег все, а нам ничего на веселье не оставил!
   А в это время пролетал над их головами дракон, и услышал последние слова; он, подняв облака пепла, уселся неподалеку от орков. Дракон решил подшутить над ними:
   - Если вы ищите поживы, то найдете в этом треклятом лесу, в паре верст отсюда .Я до того селения и просеку выжег.
   Орки, испытывая к дракону страх и ненависть, бросились в указанном им направлении, в нетерпении помахивая ятаганами.
   И вот они вылетели на пепелища Роднива. Кое-где еще выбивались языки пламени; угольные холмы испускали жар, торчали обугленные остовы печей. Уже чувствуя, что они обмануты, орки продолжали бежать; еще крутили своими ятаганами, и, перерубили бы, верно, друг друга, если бы не услышали этот младенческий плач.
   - Есть! Есть! - завизжали они на своем грубом, предназначенном для ненавистной брани языке. - Они здесь, здесь! Здесь!!!
   Туор первым, а за ним Тан, выскочили на выжженный берег. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять - отбиться их не удастся. Орков было несколько сот, а, средь них ещё тролли.
   - Ах-ха-ха! - захохотали они, увидев Туора; одежда на котором изодралась и покрылась копотью. - Один!.. Ну иди же на нас!
   Туор с Таном бросились на врагов.
   ...Орки пытались достать до него по нему ятаганами, и некоторые удары он отбивал; а, какие-то достигали цели, но все вскользь - его тело и лицо покрывали уже многие раны, но, все неглубокие; он же уложил уже многих орков...
   Еще больший урон наносил врагу Тан. Его клыки без перерыва рвали глотки, под его могучими лапами трещали кости - и такая ярость в этом, покрывшемся кровью псе была, что орки, нанеся и ему несколько ран, отхлынули, испугавшись.
   Тогда вперед выступили тролли; в каждом - метра по три ростом; покрытые окаменевшей чешуей, с выпученными, черными глазами; они, издав громовой вопль, и, занеся каменные молоты, бросились на непокорных.
   - Живыми!.. - завизжали орки. - Уж мы потешимся над ними живыми!
   Тролли налетели на Туора и Тана. Туор увернулся от молота, и тот врезался в землю, сильно всколыхнув ее, оставил там полуметровую вмятину. А он нанес удар снизу-вверх - в темное брюхо. Но он не знал, как крепка чешуя троллей, что только заговоренные эльфийские клинки могут пробивать ее. Удар был так силен, что посыпались искры, на клинке появилась большая зазубрина; а на чешуе тролля - лишь небольшая царапина.
   Тролль резко склонился, перехватил правую руку Туора у предплечья - каменная ладонь сжалась - раздался треск; и вот рука уже болтается без сил, клинок повалился на землю...
   В это же время, Тан, проскочил под лапами тролля, запрыгнул ему на спину, и ухватился когтями за плечи. Еще один рывок - и он уже на голове - намеривается, выцарапать эти вытаращенные черные глазищи. Но в это время, другой тролль, увидев на голове своего собрата Тана, замахнулся молотом. Надо сказать, что ненависть к этому псу, была куда сильнее родственных чувств. И он совсем не жалел головы своего сородича. Молот, веса в котором было не менее тонны, прогудел в воздухе, обрушился на затылок чудища, ну а Тан уже отскочил в сторону.
   И в это то мгновенье завеса из туч расступилась, хлынули оттуда потоки солнечного света; видно стало и небо над ними - высокое, ярко-голубое.
   Через мгновенье пелена затянулась, и вновь мир стал темным. Но все тролли сразу обратились в каменные статуи. У той статуи, которая держала его, откололась голова и, ударившись о землю, отскочила в реку, подняв высокие брызги. Стала заваливаться и сама статуя - Туор уперся ногами в ее грудь, оттолкнулся, и едва опять не потеряв сознания от боли в сломанной руке, вырвался, повалился в реку.
   Орки, набросившись разом со всех стон на Тана, нанесли ему несколько смертельных ран, но он отбросил их, и успел перегрызть глотки еще нескольким, прежде чем смерть освободила его дух...
   А Туор, сжав левый кулак, и, слабея все больше, облокотившись об берег ожидал, когда же они подойдут.
   Орки загоготали и бросились на него, но Туор, в эти отчаянные мгновенья, нашел еще в себе какие-то силы - ударил первого из подбежавших кулаком - удар получился сильным, орк опешил, покачнулся, а Туор, воспользовавшись этим, выхватил его ятаган, и все так же отчаянно усмехаясь, выдохнул:
   - Не пройдете!
   И он отбил еще один удар, но вот второго не успел - клинок пронзил ему грудь. Все-таки Туор был еще жив, он отдернулся назад, уперся в берег - изо рта его пошла кровь.
   Орки стояли в воде, полукругом, со злобными усмешками, наблюдая за его мукой. А он, издав отчаянный вой, бросился на них; и смог снести голову еще одному, но этот его удар был последним. Ятаган распорол ему живот ...
   Орки вошли в пещеру, а там уже стояла Феора, загораживала своим телом младенцем, кричала:
   - Убирайтесь прочь, нечистые!
   Орки, хоть и не понимали ее - хохотали, и, вскоре выволокли на берег и Феору, и рыдающих младенцев. Феора, только взглянув на это войско, повалилась в обморок; ну а орки потешались - им так нравился отчаянный детский плач!
   Грр-брр! - рычали они. - Что делать со старой ведьмой?! Какое с ней может быть веселье?! В реку ее и все!
   У нас есть младенцы!
   Какое мягкое мясо! Да! Да!
   А-а-а - слюни текут!
   Но их слишком мало!
   Я, Грукраг сильный, вытащил их - они мои!
   На твоем ятагане, Грукрак, даже крови нет! Это я Друбраб уложил человека - они мои!
   Не забудьте про Рыгбула - я тоже бил его!
   Все прочь - я Бруждр, и я самым первым услышал, как они ревут!
   Это я!.. Нет - я!..
   Затевалась потасовка, а, если учесть, что орки ожидали куда большую добычу, и, были разъярены отчаянным сопротивлением Туора и Тана - то это могло закончиться большим кровопролитием.
   Но вот вперед выступил громадный орк, закованный в золотую неудобную кольчугу. Он усмирил своих воинов, выбив множество клыков и свернув несколько челюстей. Затем зарычал:
   Никто их не будет есть! Грр! Много ли пользы от трех таких ничтожный кусков?! Но смотрите... - он подхватил одного малыша за ногу, и, покачивая им в воздухе, продолжал. - Вспомните, каким сильным воином был его отец! Р-ррр! Посмотрите, как крепка их кость! Оррр!.. Из них вырастут сильные рабы...
   Орки знали, какая кара ждет их, коли они вздумают его ослушаться, а, потому и повиновались. Один из них говорил:
   - А что со старой ведьмой? Из нее ничего не выйдет! Ей то можно погрызть кости?!
   - Болваны! - ругался предводитель. - Кто будет следить за этими младенцами? Кто знает, чем их кормить, чтобы они не подохли?! А?!.. Пусть эта старуха пока следит за ними. Да, да... Гррр... Взять ее... - и это приказание было исполнено.
   Орки еще немного побродили среди пепелищ Роднива, но больше ничего не нашли. Беспрерывно ругающейся толпой бросились они по выжженной просеке к черным Холмищам, и дальше - к Андуину, где их поджидали мыши- вампиры.
   
   
 &nbs p; 
   ГЛАВА 5
   "ПРЕДАТЕЛЬСТВО"
  &n bsp;
   Возле трона правителя города Туманграда Хаэрона стояли двое воинов, а между ними лежал и трясся некто грязный, в изодранных лохмотьях, издающий болезненные стоны. Вокруг него медленно растекалась грязевая лужа.
   Вот один из воинов прокашлялся и обратился к Хаэрону:
   - Мы бы не осмелились бы тревожить Вас в час столь ранний...
    - Ничего, ничего - вы же знаете, что я не люблю терять время на сон.
   - Этот человек - Маэглин. Страж городских ворот, который...
   - Знаю, знаю... Так где же вы нашли этого изменника?
   Слово "изменник" король молвил с гневом; однако, не подразумевая, что Маэглин действительно изменник. После этого слова, дрожь пробрала тело несчастного, он вскрикнул, и стал сильно стучаться лбом об ступень.
   - Поднимите же его! - повелел воином Хаэрон.
   На помощь этим воинам подоспели еще несколько, и отодрали-таки Маэглина от ступени. Теперь они держали его за плечи, а он клонил голову на грудь, и жалел, что у него волосы не длинные и нельзя под ними спрятать лицо от пристального взора владыки.
   - Говори! - требовал Хаэрон, и от этого голоса "изменник" вскрикнул, и стал выгибать голову в сторону; да все сильнее и сильнее; того и гляди - треснет шея. Вдруг, завыл жалобно, как побитый пес.
    - Повелитель... - рассказывал один из приведших его. - Не мы его ловили, но он сам к нам пришел. Это новый хранитель городских ворот Сарго, его впустил - он и был таким оборванным, каким Вы и теперь его видите. Но тогда он говорил уверенно - говорил, что хочет видеть вас. Он кричал, что от этого зависит жизнь многих людей; и - особенно он выделил - жизнь какой-то девочки...
   - ...Пока вас не было... - подхватил второй воин. - он все трясся, бормотал что-то. Но, когда вошли Вы - повалился он на пол, а дальше сами видели...
   - Ты боишься моего гнева? - обратился Хаэрон к Маэглину, однако - тот продолжал трястись и стонать; по бледному его, плоскому лицу катились капельки пота.
   - Отвечай! - повелел король. - Ты боишься моего гнева?
   Маэглин едва заметно кивнул, и, к капелькам пота прибавились еще и слезы.
   Хаэрон продолжал спокойным голосом:
   - Я не знаю, какое преступление так гнетет твою душу, но знай, что, если ты откровенно сознаешься во всем, то никакого наказания тебе не будет. Это - слово короля.
   Маэглин стонал от внутреннего напряжения, но молчал. И король, и советник его, и воины - все видели, как он мучается, а если бы вымыли его волосы, то увидели бы седину, которая появилась за последние часы...
   Вот он простонал:
   - Я прошлой ночью сидел, и, вдруг - стук в дверь. Я открываю, а на пороге - маленькая девочка...
   Хаэрон кивнул, а Маэглин вырывал из себя:
   - То есть... ну я то хотел сказать, что... не в двери она мои постучала, а в ворота, а в двери совсем другой человек постучал - еще до этого. Зашел он меня о дороге расспросить. Ну, выпили мы с ним немного... Потом он ушел, а я, как до ворот его проводил, постоял там, и услышал этот стук - открыл - там эта девочка дрожит. Я ее привел к себе, глядь - а гость то, свой кошель на столе забыл. Я девочку у себя оставил, а сам за ним бросился... Бежал, бежал - а вы помните, какой в ту ночь туман был. Я то и заблудился - вот, только сегодня из леса вышел.
   К Хаэрону подошел советник, и проговорил довольно громко:
   - Все, сколько-нибудь именитые гости останавливаются у нас при дворе, а в последнюю неделю, кроме гадалки никого не было - все дороги вымерли...
   Хаэрон спрашивал у Маэглина:
   - Неужели этот знатный человек, у которого кошель золотых, путешествует по Среднеземью без коня?
   - У него был конь! - нервно выкрикнул Маэглин, который хотел только, чтобы только поскорее выпустили его.
   - У него был конь, а был ли у тебя разум, чтобы на своих двоих догонять его?
   Я то... я то... - тут Маэглин зарыдал от отчаянья, от жалости к самому себе, и не сдержавшись, бросил полный ненависти взгляд на тех, кого почитал своими мучителями. -Выпустите меня!
   Хаэрон нахмурил брови:
   - И это все в чем хотел ты мне признаться? Я обещал, что не будет тебе наказанья....
    -Я могу идти? - безумно засмеялся Маэглин.
   - Да - ты можешь идти, но перед этим расскажешь все правду.
   - Что?! - тут Маэглин зарыдал.
   Хаэрон шепотом обратился советнику:
   - Кажется - ничего вообще не было, и все, кроме девочки, ему привиделось - он просто бежал в ночь, а потом вернулся.
   - Да - он безумен. - кивнул советник. - Но что-то, все-таки, было...
   - Выпустите! - страшным, нечеловеческим голосом взвыл Маэглин.
   Хаэрон повелел:
   - Ежели тебе больше нечего сказать, и совесть твоя чиста - ты свободен!
   Молодой, неопытный правитель... Он и не знал, что этот вопль Маэглин издал отчаявшись, и решился уж рассказать все, как было.
   Помедли Хаэрон несколько мгновений, и многое в истории Среднеземья вышло бы совсем, совсем иначе...
   
   * * *
   
   Барахир жил в небольшой каменном домике, окруженном яблоневым садом. Наверное, потому он никогда и не чувствовал запаха яблок - этот запах был для него столь же привычен, как для иных обыкновенный воздух.
   - Эллинэль... Эллинэль. - повторял он милое имя, и вспоминал эльфийскую деву, в которую влюбился.
   Он стоял перед открытым окном, и стоило ему протянуть руку, как уж можно было сорвать одно из спелых яблок, которыми увита была ближайшая ветвь.
   Он принялся быстро ходить по горнице и тут понял, что не высидит дома. Тогда быстро одел нарядный темно-голубой камзол, который полагался воинам Туманграда в праздничные дни, да и выбежал на безлюдную пока улицу. Быстро зашагал к городским воротам, и лицо его так сияло, что попавшийся навстречу пес, завилял хвостом, и, радостно подвывая, бросился по улицам.
   Барахир уж и позабыл, что Эллинэль дочь эльфийского князя, а он - простой воин...
   Новый хранитель ворот, отпирая пред ним створки ворчал:
   - Неспокойно нынче. Ворота велено отпирать только пред началом процессии. Ну да ладно - все равно, сегодня одного уже пришлось выпустить. Эх, Барахир, Барахир - помяни мое слово: грозные дни настали, и не время нам праздновать...
   На полпути к лесу Барахир услышал, что кто-то плачет.
   Плач до этого разносился негромкими сдержанными всхлипываниями, а теперь прорезался громким и пронзительным рыданьем. Барахир огляделся, и вот понял, что неслись эти рыданья из-под через Бруиненн моста.
   Барахир сбежал к воде и тогда рыданья неожиданно прервались - раздался нервный, сдавленный голос:
   - Эй, кто здесь? Кто?! Оставьте меня! Да что вам от меня надо?!
   Барахир, узнал голос Маэглина, и, конечно, вспомнилась давешняя история.
   Хотелось, подбежать, узнать, однако, Барахир сердцем почувствовал, что надо пока укрыться. Он втиснулся в выбоину, которая проступала на древней кладке моста.
   - Кто же здесь? Кто здесь, а?! - плачущим голосом восклицал Маэглин, и вот выглянул из-под моста, и, никого не увидев, вернулся в свое убежище
   В утреннем, девственном воздухе отчетливо был слышен его дергающийся, срывающийся то в плачь, то в хрипловатый визг голос:
   - Ведь, они то ждут, что я им открою ворота, а как же я им открою, если я больше не хранитель ключей, я даже из города изгнан, они то этого не знают... Но ведь, они, все одно, придут сюда! Ведь они сказали - что, ежели ворота не откроем - так выломает их! О-ох - горе мне, горе какое!.. Не жалко города, но вот людей, но вот детей... Если бы теперь вернуться к этому королю и рассказать ему все... О нет, нет - только не это! Только не возвращаться! Нет, нет! Опять этот взгляд жгучий, а потом... гнев!.. О нет, не-е-ет! - взвыл он в отчаянии.
   Потом минут пять тянулись рыданья, и вдруг события развернулись резко и неожиданно: с дороги раздались тихие шажки, а затем, колокольчиком зазвенел голосок девочки:
   - Кто здесь плачет?..
   Рыданья оборвались, раздался неожиданно нежный, тянущийся к тому колокольчику глас Маэглина:
   - Ты ли это?.. Ты уходишь из этого города?! Значит - судьба смилостивилась надо мною!.. Скорее, скорее - прочь из этого темного места!
   Тут раздались стремительные шаги, и Барахир понял, что надо действовать, и, когда Маэглин пробегал мимо, набросился на него. Вместе слетели они с каменной лестницы, повалились в густую и высокую траву, сцепившись, покатились вниз, к теченью Бруиненна.
   - А-а-а! - вопил Маэглин, и пытался вырваться, но Барахир сдерживал его, кричал. -Стой же ты! Рассказывай все, что знаешь!
   Маэглин пришел в такой ужас, что и слова не мог вымолвить, но только вырывался. И вот они упали в воды Бруиненна, которые были темны в этот час. Получилось так, что Маэглин упал сверху. Барахир, еще не пришедший в себя от услышанного, на мгновенье ослабил хватку, и этого было достаточно - Маэглин тут же вырвался.
   Барахир, все еще пребывая под водой, успел схватить его за ногу, однако, нога эта отчаянно дернулась, ударила Барахира в грудь, и отнесла его к самому илистому дну. В несколько сильных гребков вырвался он на поверхность рядом с деревянным настилом; ухватился за него, стал подтягиваться. В это время Маэглин уже взбежал по лестнице.
   У начала первого пролета моста стояла лет восьми-девяти девочка, и внимательно смотрела то на Барахира, то на Маэглина. У нее были густые, светло-златистые волосы.
   Маэглин подбежал к ней и крикнул:
   - Бежим скорее от него!
   - Нет! - крикнул Барахир, выбираясь на настил. - Ты должен рассказать все!
   Первый луч восходящего светила коснулся этого берега, и пролетела над их головами ласточка.
   - Стой! - крикнул Барахир, взбегая по лестнице на мост.
   Маэглин, продолжая плакать, подхватил девочку на руки, и бросился по мосту. Несмотря на усталость свою, бежал он очень быстро.
   И вот, когда Барахир выбрался на мост, Маэглин пробежал уже половину расстояния от берега до берега, а было там не менее трехсот шагов.
   - Стой же ты! Стой же! - выкрикивал Барахир, преследуя его.
   Молодой воин бегал быстро, однако Маэглин вырвался далеко вперед, и, когда Барахир добежал до середины моста - уже бежал по дороге, ведущей на восток, вот свернул в рощу, и его не стало видно.
   Пытаясь не потерять его из вида, Барахир не смотрел под ноги, и, в результате, споткнулся о бревнышко, неведомо откуда на этом мосту появившееся. Поднявшись он понял, что Маэглина теперь не догнать...
   Барахир не знал, что теперь предпринять. Да - он был уверен, что Маэглин говорил правду: действительно, некие враги угрожают им. Однако - поверит ли Хаэрон его рассказу - ведь Маэглин представился сумасшедшим?
   Терзаемый сомненьями, Барахир медленно побрел в сторону родного города, и с каждым шагом росло в душе его смятение - он знал, что должен донести тревожную весть, но вот как? На полпути между мостом и воротами, он свернул, в сторону леса, так как решил спросить совета у Эллинэль. Несколько шагов он еще прошел спокойно, а потом - бросился бежать...
   И среди леса встретил Барахир Эллинэль
   - Какая удивительная встреча. - молвил юноша. - Так будто... будто нас судьба на этой дорожке свела.
   Эллинэль, говорила:
   Судьба... Это сердце мое подсказало, что ты пойдешь по этой дорожке, вот я и здесь, рядом с тобою. Но скажи, что тревожит тебя?
   - Я расскажу это твоему отцу... - отвечал Барахира
   Вместе вышли к озеру, над которым возносился живой, янтарной горою царственный мэллорн
   Там двигалось множество эльфов, а ароматы от кушаний налетали прекрасным волнами.....
   И лишь с большим трудом удавалось Барахиру не броситься со всех сил вперед, на поиски короля. А они и так шли быстро, едва ли не бежали.
   Наконец, мост остался позади, и вот они остановились перед королем Бардулом.
   Барахир подошел к королю и проговорил:
   - Король, мы должны остановить праздник!.. Если бы Вы слышали голос этого несчастного Маэглина. О, если бы я мог говорить с таким же жаром, как тот несчастный! Но, если бы вы только услышали - хоть бы одно это страдающее слово - вы бы поверили!..
   И он рассказал о том, что слышал у моста.
   Бардул ответил:
   - Я не сомневаюсь, что ты слышал искренний голос безумца Маэглина. Да - на севере клубятся черные отроги, и я предчувствую, что в ближайшие годы, в Среднеземье будет неспокойно. И именно поэтому сегодня будет праздник! Нашим народам нужно единение, только вместе мы сможем выстоять против грядущих бурь. Конечно - это не значит, что все мои воины будут праздновать - сильные отряды стоят на наших границах - их достаточно, чтобы сдержать крупную разбойничью шайку... а армию? Вы думаете, крупная армия смогла бы подойти незамеченной? Если бы шли орки или тролли, мы бы за несколько переходов увидели вздымаемую ими пыль, услышали, как трясется земля. Но безмолвствует земля, пустынны дороги, а лесные разбойники, если они есть, и не поймут, откуда вылетели наши стрелы... Сегодня праздник!
   На плечо Барахира легла ладошка Эллинэль, зазвенел её ласковый голос:
   - Пойдем, я угощу тебя нашим эльфийским снадобьем...
   Мог ли Барахир отказаться? Конечно, он в согласии кивнул.
   
    * * *
   
   Если бы Барахир не остановился на Бруиненнском мосту, но продолжил преследование Маэглина, то вскоре нашел бы его по громкому стону.
   Дело в том, что Маэглин споткнулся о корень и упал в довольно глубокий овраг. При падении он вывихнул правую ступню.
   Он вытягивал дрожащие руки, хватался за землю, подтягивался, - таким образом медленно, метр за метром продвигаясь от города.
   - Остановитесь, пожалуйста! - заплакала девочка. - Вам надо ногу залечить...
   - Не плачь! - воскликнул Маэглин и повернулся на спину, тяжело задышал.
   Маэглин оставался некоторое время без движенья, потом напряженное подобие улыбки покривило его губы - он прошептал:
   - Он не преследует нас больше...
   Потом девочка замерла, прислушиваясь. Слушал и Маэглин. Среди пения листьев пролетал далекий, праздничный перестук барабанов, звонкие напевы лютней и дудок; а над всем - светлые людские голоса.
   - Они уже выходят... - шептал Маэглин и по щекам его катились слезы. - Ах, почему же я испугался тогда, всего то несколько часов назад?! Тогда, ведь, еще не поздно было!.. Но и теперь не поздно. Да!.. Я должен!..
   С трудом, опираясь на плечо девочки, смог он выбраться из оврага. Уставшим голосом обращался Маэглин к девочке:
   - Видишь, как медленно я иду... Ты беги, расскажи им все... Хотя - куда ты побежишь, кому и что расскажешь?!.. Нет - я должен сам...
   
    * * *
   
   Во главе праздничной процессии, на колеснице запряженной тремя белыми лошадьми, выезжал Хаэрон. Колесница неведомо откуда появилась в Туманграде, и вся вылита была из золота, и даже колеса, и оси ее были из золота. Колесница была достаточно просторной, и в ней было места и для Элессии и для трех малышей, которые лежали в колыбели - и, взявшись за ручки, улыбались ясному небу, а когда доносился смех - тоже начинали смеяться.
   Элессия улыбалась малышам, но тревога сжимала ее сердце - вспоминала она давешнее пророчество гадалки. Ее муж не придавал тому какого-либо значения, но он, ведь и не видел с каким ужасом отшатнулась, увидев ладошки малышей, та женщина.
   А за воротами их ждал король лесных эльфов Бардул, который видел Хаэрона впервые. Он взошел на колесницу, встал рядом с ним, и такой ясный, чарующий свет от него исходил, что последние сомненья покидали сердца шедших следом. И жители Туманграда, а особенно дети смеялись, а навстречу, из леса, лилась музыка - притягивающая как звезды в ночи, как блики солнца на росном лугу.
   Вот они вышли из-под лесных сводов к озеру, и восторженный вздох прокатился по людским рядам, а навстречу им волнами звездного света полились приветственные голоса эльфов. Величественной, плавной волною взвились голоса арф...
   
    * * *
   
   Под стволом мэллорна открывалась обширная пещера, а от нее отходили извилистые плавные коридоры, которые появились в царственном дереве, конечно сами собою, а не с помощью топоров, о которых эльфы вообще имели только смутное представление.
   Если снаружи кора мэллорна отливала мягким янтарным цветом, то здесь цвет этот был настолько ярок, что поначалу приходилось прищуривать глаза. Потом глаза привыкали, и видно было, как в стенах двигался живой пламень.
   Один из коридоров заканчивался завесой, сотканной из солнечных трав. Перед завесой этой стояла Эллинэль, а блики движущейся в стенах силы, двигались и по ее лицу. Она говорила:
   - Долго ты еще будешь надевать этот наряд? Быть может, ты запутался, тогда я тебе помогу.
   - Нет, нет - я справлюсь... - вымолвил из-за солнечных трав Барахир. - Сейчас - я уже иду...
   Эллинэль, однако, пришлось прождать еще несколько минут, прежде чем занавесь распахнулось, и вышел Барахир. Он еще поправлял эльфийский наряд, цветом сходящийся с этими живыми коридорами, и очень идущий Барахиру. Хотя немалых трудов стоило ему разобраться со всякими пряжками и застежками - многие из них были перекручены и перевязаны между собой...
   Он остановился перед Эллинэль, и тихо-тихо, чтобы никто не услышал, молвил:
   - Я люблю тебя. Разреши мне полюбоваться на тебя, ибо... я чувствую впереди разлуку!.. Не смейся, прошу тебя - не смейся! Ты, прожившая так долго, улыбаешься над юношеским чувством... Но - не смейся! Ведь, впереди тьма... Подожди, не отворачивайся, дай мне запомнить это мгновенье, как ты стоишь на фоне этой живой, движущейся вверх стены. Подожди еще мгновенье...
   Эллинэль сначала, действительно, улыбнулась, но потом лицо ее стало серьезным, и, даже, печальным. Она хотела что-то сказать, но тут издалека долетело пение арф, и Эллинэль молвила:
   - Ваши уже пришли. Пойдем - я должна приветствовать твоего короля.
   
   * * *
   
   Все новые и новые люди подходили по мосту к мэллорну. Там их встречали эльфы - говорили приветствия, да с таким добрым чувством, что лица людей озарялись улыбками, и они отвечали самыми добрыми словами, которые только знали. От запахов, которые исходили от кушаний на плотах, у многих урчали желудки, и эльфы, помня, что всякую беседу лучше предложить гостю после хорошей трапезы, приглашали их к столам.
   При входе на плоты, детям дарили игрушки, да такие замечательные, что дети прыгали от восторга, и, думая, что это сон - все норовили улететь в небо...
   Вот появился и король Бардул, рядом с ним Хаэрон с Элесией - Хаэрон нес колыбель с малышами, которые радовались, иногда поднимали к ветвям мэллорна пухленькие свои ручки.
   - Так, вы приглашаете взойти нас на вершину этого дерева? - спрашивала с тревогою Элесия.
   - Да. - отвечал Бардул. - И вам не стоит бояться долгого подъема. Мэллорн ждет этой встречи...
   - Да, да - конечно, - вздохнула Элесия. - Меня не страшит подъем, но... я волнуюсь за малышей, не хотелось бы брать их наверх, но и здесь не могу их оставить.
   - Пусть они поднимутся с нами. Пусть вдохнут тот воздух, которым дышат орлы. Мэллорн не пропустит ветра холодного: он, как заботливый батюшка... А - вот и ваш Барахир. Рядом с ним - моя дочь Эллинэль...
   Через несколько минут начался подъем по белой лестнице, которая вилась вокруг ствола мэллорна.
   Барахир и Эллинель шли следом за правителями.
   
   
   
   
   < BR>   ГЛАВА 6.
   "ВОРОН"
   
   Умарта нашли у подножия Менельтармы бесчувственного и холодного, хотя сердце его билось так же сильно, как и раньше. Его перенесли в специальные лечебные покои, где за них ухаживал эльф Феатир
   Благодаря стараниям Феатира, мертвенная бледность отступила уже на второй день, а на утро третьего внешне Умарт казался совсем здоровым. Его матушка, все это время сидевшая рядом, смогла, наконец, вздохнуть с облегченьем, и пойти немного поспать.
   Когда заходил его отец и Гэллиос, Умарт уже пришел в себя, но не подал вида, когда же они ушли - подбежал к распахнутому настежь окну.
   Метрах в десяти под ним зеленели кроны парковых деревьев. Это был один из ярких и жарких дней начала августа.
   Издали, из парка донесся чей-то голос:
   - Эй! Куда ж ты убежал, шалопай этакий! Никакой управы на тебя нет!..
   Умарт горько усмехнулся:
   - Вот и я для них, как "шалопай этакий", вот и не дадут мне убежать. А, еще этот старик Гэллиос хочет в мои друзья заделаться... Ха! Да очень то он мне сдался! Хотят меня смирненьким сделать?! Слишком горяч для них, да? Ну, не выйдет, не выйдет!
   Сказавши так, Умарт встал на подоконник, и, ни секунды не размышляя, прыгнул на кроны деревьев.
   Как и всякому нуменорцу, Умарт не стоило большого труда, пролетев десять метров, ухватиться за одну из составляющих крону ветвей - а затем, в несколько прыжков оказаться на земле. Там в густой, теплой тени он недолго простоял, вслушиваясь: доносился детский смех, распевали среди ветвей птицы
   Вспомнил он слова Элдура, о том, что он должен взять своих меньших братьев.
   
   * * *
   
   В этот жаркий августовский день все окна во дворце Нуменорских королей были распахнуты настежь; и весь дворец безмолвствовал, так как большинство его обитателей совершали в это время прогулку по обширному парку.
   Но в одном из покоев, на первом этаже слышалось женское пение, столь прекрасное, что многие из парковых птиц слетались на подоконник; и, рассевшись там, слушали
   А Умарт затаился поблизости, в кустах. Он ждал, когда мать уйдет оставить колыбель...
   Вот мать закончила петь; а потом, по дыханию ее Умарт понял, что она плачет, и так незначительным показалось собственное его стремление к славе, против материнских слез, что едва не вскочил, не раскаялся во всем, но... сдержался, не раскаялся - продолжил ожидание...
   Через какое-то время послышались легкие шажки, а, затем - шепот служанки:
   - Давайте я вас сменю, а вы - хоть немного поспите, а то так-то от этих волнений истомились...
   - Пожалуй ты права, - тяжело вздохнула мать. - Посплю я немного в соседней комнате.
   - День то, конечно, хороший, - молвила служанка. - Солнечно то как, ярко, и воздух то благоуханный, но закрыла бы я, все-таки, до поры окно...
   Тут Умарт весь сжался, застонал: "Нет, нет..." - ибо так он измучился, что каждая новая помеха казалась страшным испытанием.
   - Что?.. - тихим, но напряженным голосом, спрашивала мать.
   - А дело то в том...
   - Да мне вот показалось, будто сыночек мой старший где-то совсем рядом застонал. Будто...
    Умарт рывком отпрыгнул в сторону и замер, обхватив руками какой-то ствол, уткнулся лицом в землю. А мать, подбежав к окну, увидела только, как вздрогнули, кусты - но она чувствовала, что сын ее где-то рядом
   Тут раздался голос служанки:
   - Да что вы?.. Тише, пожалуйста, а то они проснутся.
   По голосу матери можно было понять, что она еще стоит у окна, с надеждой смотрит; ждет...
   - Мне то показалось, что сыночек мой где-то совсем рядом застонал.....
   - Да то вам показалось, не может такого быть. - вздохнула служанка.
   - Знаю, что не может. А сердце то материнское чует.
   Через минуту мать вытерла со щек слезы и отвернулась от окна:
   - Да - должно быть, ошиблась. Просто то, что очень хотела услышать и почудилась мне. Так почему же ты говоришь, что окна надобно закрывать?
   - А потому, что нынче несчастье случилось, и совсем неподалеку отсюда. - едва слышным шепотом отвечала служанка. - Это за Менельтармой над полем разразилась буря, да не простая, а колдовская. Говорят, что наползли от Среднеземья черные-черные, как сажа тучи, а в них - бардовый пламень сверкал; ну и над тем то полем и разразились. Это ж надо - зло какое-то прямо в Нуменор пробирается. Ведь и на празднике был, теперь вот и на поле - да силищи какой. Совсем враг наглым стал!..
   Тут послышался звук, закрывающегося окна
   И тогда Умарт рассудил так: "Войду через двери - там по коридору, и, если повезет, никто меня не остановит. Врываюсь в покои - выхватываю колыбель, и тогда уж, с налета высаживаю окно. Дальше - на коня; и - свобода"
    Он ухватился за это решение, и оно показалось ему вовсе даже не плохим; даже и улыбка коснулась его бледных, тонких губ.
    И вот через пару минут он подошел к высоким дверям, ведущим в эту часть дворца. Здесь, на карауле стояли двое воинов, облаченных в доспехи цвета моря. Один из них изумленно молвил:
    - Это же сын адмирала!.. Молодой Умарт, так вы уже поправились?
    Умарт проскочил между ними. Вот в три ступеньки лестница - за ней коридор расходился в две стороны, и юноша молил, чтобы никого там не было.
    Залитый свечами раскрылся этот, довольно широкий коридор, в дальней части которого сияло изумрудно-златистым, парковым светом окно; на потолке - на золотом фоне - бархатно-лазурные каемки; на пол покрытый цветовым полотном; на стенах - пейзажи, а, так же - кувшины, из которых, словно водопады, распахивались цветы...
    За большим кувшином, как раз возле двери, ведущие в покои его матери, стоял воин, держал руку на эфесе своего клинка. Такой у Умарт был страшный вид, что воин потянул этот клинок из ножен, и молвил было: "Именем короля...", но тут узнал сына адмирала, и лицо его расплылось в улыбке:
   А - так это вы!
   Служанка услышала его голос, и позвала:
   Эй, что там?
   Умарт побледнел смертно, лицо его перекосилось от напряжения; он надвинулся на воина, зашипел:
   Тихо же - тихо... Ни слова больше, слышишь?!
   Охранник тоже побледнел, молча кивнул. Умарт шипел:
   Скажи быстрее, что ничего не случилось! Ну же...
   - Эй, да что же там! - послышались шаги служанки.
   Умарт отступил на шаг, с ненавистью взглянул - ведь этот воин стал препятствием на его пути.
    А тот стоял у двери, и был он совсем молод, и растерялся от всего этого неожиданного. Он не понимал, как можно лгать, что Умарт, которого так долго ждали, на самом деле не пришел. Он начал дрожащим голосом:
    - Это...
    Но Умарт не дал ему договорить, он, налетел на него, зажал рот - вместе повалились они на пол. Умарт перехватил его за шею - раздался отвратительный хруст; затем - короткий, быстро оборвавшийся стон; и тело воина забилось по полу, и уж нельзя его было удержать; вот, от удара ноги разбилась ваза. Воин еще раз дернулся - замолк.
    Распахнулась дверь, и там стояла служанка....
    Умарт схватил служанку за руку, в коридор выдернул - сам в покои метнулся.
    Все это он делал в каком-то бредовом вихре, даже и не осознавая, что это на самом деле происходит...
    Умарт захлопнул дверь, закрыл ее на засов, и уж слышал, как раскрылась дверка идущая в соседнюю комнату; услышал шаги матушки, ее возглас:
   Сынок! Ты это! А я то ждала... Ах, знал бы ты, как ждала... Я, ведь, чувствовала, что ты в саду был. И, ты, ведь слышал - слышал, ведь, как звала я тебя... Ах, да разве же материнское сердце обманешь...
    Тут повернулся Умарт, и мать невольно вскрикнула - таким нечеловеческим страданием было перекошено лицо его.
    - А кто ж поранил то тебя?
    Через лоб и щеку, у него действительно тянулись красные полосы - это воин, когда Умарт так страшно надавил на его шею расцарапал его. Мать было сделала шаг к нему, но тут почувствовала сердцем неладное, и, доверившись этому чувству, отступила к колыбели - встала между нею и сыном.
   Сыночек, а что же служанка так в коридоре кричит?
   Не знаю я, не знаю, матушка! - страшным голосом выдохнул Умарт и сделал пару шагов - его качало из стороны в стороны. - Не знаю, не знаю... - повторял он в мучении, и остановился в шаге перед нею, в двух шагах от колыбели, младенцы почувствовали зло, хором раскричались.
    А из коридора раздался топот бегущих, и прорезался басистый голос: "Кто?!" - и голос служанки: "Умарт! Он не в себе. Дверь ломать надо. Ох, беду сердце мое чует".
    В дверь сильно застучали, тот же басистый голос потребовал:
   Именем короля - откройте! Считаю до трех - потом дверь выломаем! Раз...
   Да что же там? - матушка побледнела, попыталась шагнуть к двери, однако, Умарт загородил ей дорогу.
   Матушка, я прошу вас - не открывайте двери.
   Ну, хорошо, не стану я открывать. Только ты скажи, милый мой, что случилось то?..
   Два! - басистый крик из-за двери.
   Эй, оставьте дверь, - крикнула матушка. - Я вам приказываю.
   Но здесь, в коридоре, убит один из граждан Нуменора, и у нас есть все основания полагать, что убийца в ваших покоях. Откройте дверь или...
   Не слушай же их, матушка. - уговаривал Умарт. - Это все ложь - ложь! Он жив - я не мог его убить. Ну - оттолкнул сильно, но убить то не мог! Ты же веришь мне, матушка?!
   Да, конечно же, сыночек ты мой. И не знаю, что они там говорят.
   Три! Ломай дверь!
   Сильный удар обрушился на дверь, однако, створки выдержали.
   Оставьте! - повелительно, и, даже, гневно, крикнула матушка. - Здесь нет убийцы!
   Извините, но мы вынуждены это делать! - еще один удар, да такой силы, что дверь только чудом осталась на месте.
    Умарт вскочил на ноги, оттолкнул матушку в сторону, схватил колыбель. В голове только одно пылало: "Немедленно бежать. Иначе - схватят, засудят. Ведь, и в темницу посадить могут...".
    Вновь вспомнился хруст ломающейся шеи: "Да нет же - не мог я этого сделать - просто не мог и все".
    Он намеривался схватить колыбель, и прыгнуть с этой ношей в окно, думал, что она окажется легкой; однако - оказалась почти неподъемной - ведь от всех переживаний он очень истомился.
    Тут матушка схватила его за руку:
   Что же ты делать хочешь?
    Умарт увидел, как от очередного удара выгнулась у двери створка; от следующего - дверь должна была слететь с петель.
    Умарт пронес колыбель почти до окна, но тут матушка повисла на его плече:
    - Да что ж это творится то такое? Сыночек, остановись. Нет - я не дам тебе их унести.
    И в голосе ее была такая уверенность, что Умарт почувствовал, что она, действительно, не даст их унести. Вот-вот новый удар должен был обрушиться, а матушка сильнее сжала его плечи, плакала:
    - Нет - не отпущу...
    И тогда Умарт выронил колыбель, схватил руки матери, отдернул их от себя, и сильно толкнул ее в плечи.
    Умарт показалось, что время замедлилось. Он смотрел, и не в силах был, что-либо изменить. Он слишком сильно толкнул её - так толкнул, что матушка не удержалась на ногах. Ее отбросило к письменному столику с лакированной поверхностью. При падении она развернулась и ударилась о край столика виском. Тут же повалилась на пол, и уже не двигалась, и не издавала никакого звука - только вот на лакированной поверхности осталась маленькая вмятина, и кровавый след.
    Следующего удара дверь не выдержала: задвижка отлетела в сторону, ну а сама дверь с грохотом повалилась на пол.
    Умарт схватил колыбель и прыгнул - выбил окно...
    Преследователи схватили бы Умарта, если бы были одеты так же легко, как и он; однако это были дворцовые люди, облаченные в парадные латы, которые значительно стесняли их движения. Пока первый из них перебрался через окно, убийца уже успел подняться на ноги, и, прижимая к груди колыбель, метнуться в кусты...
    А в дворце, и в парке уже поднималась тревога: надрывались трубы, слышались команды, топот бегущих...
    Но Умарту удалось добежать до своей личной маленькой конюшни, где ждал его конь Сереб.
    Умарт закрепил колыбель, сам вскочил в седло и вот уже Сереб бросился через парк. Вокруг замелькали, отлетая назад, деревья; солнце стремительно заморгало в разрывах между ветвей. Вот они вылетели на большую, украшенную мраморными статуями аллею, и тут же разом несколько голосов потребовали, чтобы он остановился.
   Не останавливайся! - крикнул Умарт. Он склонился над колыбелью; и видел рыдающие личики братиков совсем рядом. - Не плачьте... - однако, они, видя его страшный лик, принялись рыдать еще сильнее.
    Теперь Сереб продирался через густые заросли, в той части парка, где редко гуляли, где кусты росли без ухода садовников, и разрастались на этой благодатной земле, как им вздумается широко.
    А заметившие их на центральной аллее, устремились в погоню, и теперь топот их коней, раздавался за спиною.
    Сереб летел, как ветер в бурю, однако, и кони преследователей были из лучших нуменорских скакунов, так что оторваться от погони не удавалось.
    Они вылетели на довольно широкую поляну, и, когда проскакали значительную ее часть - раздался окрик преследователей, увидевших Умарта. Юноша повернул голову; и увидел, что несколько воинов вылетели на эту поляну.
    Поляна уже закончилось - кругом замелькали заросли, а юноша, по-прежнему высматривал позади преследователей. Несколько раз ветви хлестнули его по затылку, но он и не заметил этого. Потом услышал спереди свист - резко развернул голову - слишком поздно. Прямо на него рванулась широкая ветвь; ударила в подбородок, разбила губы, и вышвырнула из седла. Повалился спиной на землю, а Сереб, на спине которого по прежнему укреплена была колыбель, мелькнул среди зарослей и скрылся.
    Стремительно нарастал топот. Уже чувствуя, что теряет сознание - Умарт откатился в сторону, сжался за стволом...
    Еще услышал, как вихрями мимо пронеслись преследователи, а затем тьма заполнила его сознание.
   
    * * *
   
    Казалось, что лишь краткое мгновенье прошло, и вот уже вновь возвращаются прежние чувства; и свет дня, и чьи-то голоса, и сразу - страшное напряженье, болью в висках заломившее.
    Вернулось зрение - нет, он еще не схвачен, лежит в зарослях, но не на том месте, где упал, а на значительном расстоянии, и трава вокруг смята и разодрана - значит, забытье не было полным; значит - он метался в бреду.
    - Сереб!.. - позвал он негромким голосом, однако, никто не отозвался.
    А голоса приближались, слышался и лай собак, трещали кусты - идущих было много, и шли они широкой цепью.
    "Нет - я вам не дамся. Не можете вы меня судить. Я свободен. Я не совершал того, в чем вы меня обвиняется. Нет. Нет!" - с такими мыслями, больше похожими на бред, пополз он от преследователей и, одновременно, в сторону. Попытался подняться, но тело, похоже, было на мешок.
    Преследователи нагоняли.
    Вот громко залаяла, почуяв его след, собака, а вслед за тем, грянули голоса:
    - Он здесь был! Точно был - смотрите - трава примята...
    Качаясь из стороны в сторону, Умарт заковылял вперёд.
    Уже расслышал топот бегущих. Оставались последние мгновенья, когда можно было укрыться. Чувствуя, как пот катится по лбу, как все тело дрожит, он рывком ухватился за нависающую над ним ветвь, рывком поднялся; и, заваливаясь вперед, ничего вокруг не видя, побежал.
    Он и не заметил, как пред ним открылся широкий, и довольно крутой склон, покрытый высокими соснами - окончание этого склона едва было видно, и там, яркую бороздою проступал свет дня.
    Умарт не удержался ногах, покатился все быстрее и быстрее - ему чудилось будто его схватили; рвут на части, бьют - он несколько раз ударялся о стволы, отлетал в сторону, продолжал кружится - мелькала беспорядочная мешанина из световых бликов и черных теней; вот он выставил руки - до крови расцарапал ладони, но остановиться так и не смог.
    Но вот склон окончился, и он уткнулся разгоряченной своей головой в землю.
    Но со склона уж слышался лай собак, и крики:
   Да только что он здесь был! Смотрите след какой свежий! Вот сейчас его и схватим! Осторожней будьте! Он уже двоих убил!
    Неожиданно на руку Умарта уселся ворон, и юноша сразу узнал в нём давешнего своего знакомого - Элдура.
    И Умарт взмолился:
    - Только избавь меня от них! - взмолился Умарт.
    Все ближе-ближе лай собак и голоса людей...
    - Спасу, если поклянешься, что во всем только меня слушать будешь, - потребовал ворон.
    - Да... хорошо... - с запинкой вымолвил Умарт
    - Хорошо, но помни, что, если нарушишь обещание - ждет тебя нуменорская темница...
    Тут ворон обратился в черное, безлиственное дерево, которое подхватило Умарта, прижало его к своей жесткой, холодной коре - кора раздвинулась перед его лицом, и он был поглощен ею.
    Теперь юношу окружала холодная темень, дышать было невозможно, и все же он, каким-то образом, еще продолжал жить.
    Псы вылетели на поляну; но вот их громкий лай сменился трусливым поскуливаньем - они поджали хвосты и отступили. Выбежали и люди.
    - Эй - смотрите, что это за дерево?.. Да отродясь у нас в парке таких деревьев не было!..
    - А кто его знает, может, и было - в это части никто и не гуляет...
    Казалось, что и не дерево это а трещина, будто по поверхности Нуменорского дня ударил кто-то могучим кулаком; и вот появилась эта ветвистый провал, ведущий в сокрытое за этим днем пустоту.
    - Это уж не нам разбираться, что это за дерево! Одно только ясно, что - это не Умарт. А нам Умарта поймать надо! Вперед!
    Они побежали, огибая дерево довольно значительным кругом. Все старались побыстрее покинуть зловещую поляну.
   
   ***
 &nb sp; 
   
   
 &nbs p;  Чернота распалась, и Умарт повалился в траву, на той самой полянке, где его едва не поймали.
    А потом на него пала тень; и он понял, что над ним стоит человек, и говорит что-то, только вот что именно Умарт не понимал. Умарт слишком устал, чтобы пытаться куда-то бежать, и он протянул к этому человеку руку, ожидая от него помощи. И как же полегчало на сердце Умарта, когда он увидел, что этот, склонившийся над ним человек - лучший друг его Тьеро, который говорил:
    -А я то, когда начался весь этот переполох, купался. Вон видишь: до сих пор волосы мокрые. Как узнал, в чем дело, так и бросился на твои поиски. По всему этому парку носился, как угорелый, да ведь, знал, что где-то здесь ты - вот и нашел...
    Он замолчал тяжело дыша, и видно было, что он, действительно, много пробегал, ища Умарта. А Умарт быстро шептал:
    - Ты говори, говори. Мне слушать тебя надо. Скажи, зачем они меня ищут?
    Лицо Тьеро стало бледным; после некоторого молчания, он молвил:
    - Да вот не знаю - много чего кричат. Но тебе то, должно быть, виднее. Сам то рассказать можешь.
    - Ах - да не знаю я! - с мукой выкрикнул Умарт, и, тут же стал прислушиваться.
    Затем прошептал:
   Уходить отсюда надо... А ты моего Сереба не видел?
   Нет
   Ладно - сейчас, главное из города вырваться; ну а там уж и коня найдем.
   Так, значит...
   Что - значит?
   Да нет - нет, ничего. Выходит, бежать надо. Выходит - есть чего бояться...
    Тьеро помог Умарт подняться, тот обхватил его за плечо, так пошли они с той поляны.
    А через полчаса вышли они к ограде парка, с южной его стороны.
    И дворец, и парк, красовались на острове, окруженном рекой, которая вытекала из недр Менельтармы. Широкие мосты переходили от восточного берега, и дальше - на берег западный, и на этих берегах ворожил своей красою город Арменелос.
    Тревога достигла уже и этих мест; видны были два военных судна, которые, медленно, как хищные птицы, высматривающая добычу, плыли вдоль берегов, а с юга подплывало еще несколько таких кораблей.
    - Ну, теперь доверься мне, - говорил Тьеро. - Просто иди, и ничего не спрашивай. И не шипи ничего - слышишь?! А то мне страшно за тебя.
    Никакого труда не составляло пройти через ограду, ведь, ее построили вокруг парка, не для того, чтобы не пропускать кого-то, но для красоты; и, между тонких, перламутровых колонн, на каждой из которых красовались мраморные вазы с цветами, и фруктами (в каждой разными) - свободно проходил даже и очень полный человек.
    По склону они сбежали к песчаному пляжу, метрах в ста от которого медленно плыл военный корабль, и, казалось, только и ждал, когда появиться добыча. На пляж они выходить не стали, но пошли вдоль него, кроясь за деревьями. Через некоторое время, дошли до нагромождения глыб, покрытых кустарником, между этими глыбами были расщелины, в которых, в густой тени плескалась вода. В одну из этих расщелин и протиснулся, следом за Тьеро, Умарт. Там была маленькая пещерка, с прохладным воздухом, и гулким сводом.
    В пещерке стояла лодка, которую можно было вывести, через более широкую расщелину, за которой ярко сияла река. На дне лодки навалены были какие-то ящички, сундучки, которые и стал разгребать, освобождая место для своего друга Тьеро.
    - Помнишь ли эту лодку? - спрашивал Тьеро. - Ну, как же - ты должен помнить. Детство. Как мы убегали из дворца, как плыли по реке, в надежде достичь моря, а там - пиратского острова; найти на том острове клад. Помнишь, как ругали нас потом; ведь, пропадали мы и на три дня, а один раз - помнишь ли? - на целую неделю. Что нам потом было! - но никто так и не узнал про эту лодку... А мы ее здесь спрятали. Потом уж повзрослели - стали учиться; появились у нас другие интересы. Так и стоит по- прежнему - и эти то ящики, помнишь откуда? Во время последнего похода, мы заплыли так далеко, где река разливалась в ширь так, что одного берега не было видно, и мы вообразили, что выплыли в море. На нашем пути попался остров, и мы выбежали на него - стали искать пиратский клад, и нашли все эти ящики. Даже и не знаю, откуда они там взялись, но мы, конечно, посчитали, что в одном из них или сокровища, или, по крайней мере - карта. Перетащили их на лодку; привезли сюда, и сговорились осмотреть их на следующий день. Но нас тогда наказали - и сидели мы во дворце, занимались науками, потом - все как- то не до того было, и вот теперь, пиратские эти сундуки могут сослужить нам службу. Забирайся-ка...
    А Умарт пребывал он в таком состоянии, что Тьеро пришлось взять его за руку, подвести к лодке, помочь улечься, и прикрыть сверху этими ящиками, да еще какой-то, нашедшейся здесь же материей. Сам он уселся на лавочку, положил на ящики ноги и взял весла.
    Тьеро начал грести. Лодка, ударившись несколько раз, о каменные стены, вышла на речной простор.
    Это место находилось близко к западному рукаву реки, и, довольно сильное течение подхватило их, понесло. Умарт недвижимым лежал на дне, видел перед собой ящик; и откуда-то сверху - едва пробивающиеся солнечные лучи.
    Вдруг раздался голос:
    - Эй ты, в лодке! Назовись!
    - Я - Тьеро. Из дворца.
    - И куда ты направляешься?
    - Мне поручено отвезти эти ящики одному почтенному нуменорцу, который живет на южной окраине Арменелоса.
    - Да зачем же почтенному нуменорцу эта рухлядь?
    - Он хороший столяр, и все это починит. Это один из древнейших деревянных гарнитуров. Я рассказал бы целую историю связанную с ним, но не сейчас - ведь, у вас много дел.
    - Да - дел у нас много, но дела мы свои выполняем на совесть. Надо проверить твою рухлядь. Спустите-ка к нему лестницу.
    Тут раздался другой голос:
    - Да что там проверять то? Вон смотри - какая большая ладья плывет. Ах, да где ж наши то суда! Оставь ты эту лодку...
    - Нет, надо проверить.
    Слышно было, как канатная лесенка ударилась о борт лодки Тьеро.
    Вот опять голос:
    - Подвинься-ка ты на своей лавке, а то и встать негде.
    - Да что вы так? - изумленным голосом спрашивал Тьеро. - Отродясь ведь такого не было. Что случилось то?
    Воин встал на свободную от ящиков часть дна, между лавкой и носом лодки, и говорил:
    - Что случилось? А убийство. Сын адмирала после того как на Менельтарме со склона упал совсем с ума сошёл, и уж не знаю, что там в его голове сдвинулась, но факт - он убил одного из дворцовых воинов и свою мать.
    - Жуть то какая! - вскричал Тьеро, и тут же, не останавливаясь. - Но откуда это вам известно?! Может, ошибка какая.
    - Хорошо бы, если ошибка. Однако есть факты - страшные факты. И мы так действуем. Сначала должны поймать его, а потом - будем разбираться... У тебя кто-то есть на лодке, я слышал звук какой- то?
    - Эй! - тревожный окрик с палубы. - Нашел что ли что-то? Подмога тебе нужна?!..
    - А, ведь, кто-то есть у тебя за ящиками, да? - голос воина весь обвился металлическими нотками, и он выхватил он из ножен клинок. - Признавайся-ка сразу, кого прячешь? - с этими словами он, поддел клинком ткань, которая прикрывала ту часть ящиков, под которыми лежал Умарт - ткань упала на воду, и поплыла с течением.
    Тьеро попытался говорить спокойно, однако, каждый услышал бы в его голосе сильную тревогу:
    - Должно быть, это мышь или крыса. Но я точно знаю, что никакого человека на моей лодке нет. Вы уж поверьте.
    Воин наклонился, и отбросил один из ящичков - тот упал в воду.
    - Эй, эй! - возмутился Тьеро. - Это ж драгоценность - с этим такая история связана - хотите расскажу?
    В это время, с другого борта военного корабля слышались крики:
    - Эй, на ладье - подплыть к нам!
    Под очередным ящиком открылось правое плечо Умарта, однако, в это время, к другому борту корабля подошла ладья, да неровно - гребцы волновались. Корабль тряхнуло, а вместе с ним - и лодочку; воину пришлось отдернуться, ухватиться рукою за борт, при этом он выронил ящик за борт.
    - Ну, вот - еще один потеряли! - увидев открытое плечо Умарта, закричал Тьеро.
    Воин попытался этот ящик поймать, а Умарт получил возможность отодвинуться чуть в сторону. Теперь он был скрыт, но надолго ли?
    С другого борта слышались голоса - кажется, на ладье плыли какие-то купцы, и противились тому, что их товары должны быть осмотрены.
    Воин вновь наклонился над ящиками, и, отодвинув один из них, увидел, как выбежала из под него крыса
    - Ага - вот она, значит, причина этого недоразумения, - в сердцах воскликнул Тьеро. - Ну, что - теперь то оставите, ваши бессмысленные поиски?
    - Нет - я еще не совсем спятил. Крысы так не стонут. Ну - если у тебя здесь ничего нет, так и не бойся - еще несколько ящиков подымем - и, если нет ничего - плыви.
    Воин поднял большой ящик и передал Тьеро, и тот установил его поверх других на носу лодки. От скопившихся там ящиков нос лодки просел, но было еще далеко, до того, чтобы через борт хлынула вода.
    И когда Тьеро поставив ящик, то увидел, как на него сел ворон. Нос лодки сразу резко ушел под воду, ну, а корма взмыла в воздух.
    Воин вместе с оставшимися ящиками упал в воду перед носом, ну а Умарт, так как лодка заваливалась не прямо вперед, но под углом - вывалился в сторону; и, еще падая, понял, что на воде его сразу увидят. Он схватился за один из ящиков рукой, подплыл под него, в рассеченную солнечными искрами темень, где гулко билась речная вода. Его падение не заметили: когда лодка перевернулась, внимание стоящих на палубе, было обращено на их воина, который так стремительно полетел в воду.
    Когда же брызги улеглись, по воде сносилось течением множество ящичков, сундуков, а среди всего этого барахтались воин, да Тьеро.
    - Эй, что случилось?! - кричали с палубы, и уже многие воины сбежались к борту корабля.
    Полетели канаты, заканчивающиеся крючьями, и воин с Тьеро зацепили ими за перевернувшуюся лодку, канаты потянули, и лодка приняла обычное положение. Теперь на дне ее не осталось ничего, кроме сросшейся с ним картой острова сокровищ, которые нарисовали когда-то маленькие Тьеро и Умарт, да и позабыли про нее.
    Осматривавший лодку воин подняться на палубу своего корабля. Тьеро же отцепил крючья, оттолкнулся от борта веслами, и вскоре уже греб следом за ящиками...
    Когда отплыл метров на пятьдесят от корабля, и нагнал первые из ящиков, окрикнул негромко, но ответа не получил. Тогда, он стал проплывать от ящика к ящику, перетаскивать их на дно лодки. И вот Умарт...
    - Я устал, - тихо прошептал Умарт. - Знал бы так, как меня все это измучило. Смерть - это покой.
    - Покой? - чуть сам не плача, зашептал Тьеро. - Какой в этом покое смысл?
    - Судишь меня? - прикрыв судорожно подрагивающие веки, спрашивал Умарт. - А ты можешь представить эту боль... она раздавливает меня, и разрывает...
    - Ладно, не терзай себя так, а то совсем себя изведёшь, - произнёс Тьеро, и тут же поинтересовался. - Куда мы теперь?
    - В Средиземье, - ответил Умарт.
   
   ***
 &nb sp; 
    Оставив лодку, Умарт и Тьеро отправились на восток. Они пробирались самым нехоженым тропкам, через заросли, сторонясь людей, и, наконец, вечером третьего дня, вышли на какую-то поляну.
    Вот тогда и раздался конский топот, заросли раздвинулись, и перед ними предстал Сереб. На спине коня, по-прежнему покоилась колыбель в форме лебединой ладьи; и, прежде всего, конь опустился перед ними на колени, чтобы они могли туда заглянуть и убедиться, что младенцы целы-невредимы. Так и осталось загадкой, чем конь кормил их в течение этих дней, но младенцы мирно спали, а на пухлых их щечках горел здоровый румянец.
   
   
   ; 
    ГЛАВА 7
    "ДОРОГА БОЛИ"
   
   Фалко очнулся от прикосновения солнечных лучей и теперь созерцал небо. Прямо над ним проходил перелом света и тьмы: пепельные тучи отползали к югу, из них пробивались солнечные потоки...
   Вот он поднялся на ноги, огляделся: шагах в сорока, точно сломанный зуб поднимался остаток Сторожевой башни, из него тугими, плотными клубами валил черный дым...
   Взгляд хоббита метнулся через Андуин - кое- где еще торчали черные столбы, останки моста, а над противоположным берегом нависала тьма, в которой можно было разглядеть некое движенье.
   И вновь он созерцал Холмищи: все более яркий свет охватывал их - ведь из-за холмов потемневших, еще поднимался дым, но уже легкий, печальный, охваченный мягко-золотистым печальным светом.
   И тут он увидел движенье: пригляделся - так и есть, бежит кто-то. Да - две фигурки выбежали из-за холма, бросились было к мосту, но, увидев, что он сгорел, помчались вдоль берега.
   "Но, ведь, все хоббиты должны были еще раньше уйти к северу. Неужели что-то случилось?"
   Размышляя так, он повалился в траву, ожидая, когда они подбегут поближе. Это были молодые хоббиты, ровесники Фалко, он и она:
   Тут Фалко поднялся из трав и окликнул их:
   Вы что - по мосту вздумали бежать?! На том берегу они бы вас и изловили!
   Молодой хоббит проговорил:
   - Нас уже ловили, а мы спрятались.
   - Как так? - спросил Фалко.
   И вот что рассказал хоббит:
   - Время то уже ближе к рассвету было, когда подлетели твари крылатые, и на цепях несут корзины, а в корзинах то тех набито этих чудищ... э-э-э.
   Ороков. - подсказала девушка.
   Вот-вот - именно ороков. Вы уж представляете, что мы пережили - их то там несколько сотен тысяч было... ну... ну да, да - несколько сотен тысяч. Весь берег ими заполнился; так они и бросились бежать между холмов - да так то орали страшно! Мы к роднику прижались, и сами-то дрожим; думаем - ну, вот сейчас они нас заметят... Нет - надо же, - не заметили, мимо пробежали. И я то так теперь думаю, что не заметили они нас единственно по той причине, что рядышком родничок журчал. Уж думается мне, что очень неприятно им это журчание было, что для них это как для нас их ругань. Ну вот - ороки то пробежали, а эти крылатые остались... ...Представляете: остались рядом с этакими тварями! Они там между собой шипят, да так зло, так гадко, что того и гляди, друг на друга набросятся, да перегрызутся... Какой же мы страх пережили!.. А потом, когда уже светать стало, вновь ороки появились. Они то, верно, на какую-то богатую добычу рассчитывали, а принесли с собою только трех малышей - причем заметьте: не хоббитских, а из города лесных охотников, с ними еще и какую-то старушку приволокли, тоже из людских...
   Но вот Фалко вздрогнувшим голосом переспросил:
   - А вы уверены, что младенцы людские?
   - Ножки видели - ступня человеческая, без шерсти.
   - Кстати, и по крику одному можно определить. - заявила хоббитка. - Наши детишки кричат громче!
   - Выходит - это они в Родниве побывали... - тут лицо Фалко посерело даже; дрогнувшим голосом он спрашивал. - Ну, а возраст то у этих малышей каков?
   - Совсем маленькие! - воскликнула хоббитка. - Я по голосочкам определила. Крошечки! Дня им не будет!.. Нет - ну вы представляете, какие это крошечки?! Представляете, как сердце то мое сжалось, когда увидела я, как эти чудища, их в лапищах своих держат?!..
   Фалко еще больше помрачнел, и вслух размышлял:
   - Совсем маленькие.. Да, ведь, не было в том поселении совсем маленьких. Точно знаю, что не было. Ну, самые то маленькие - трех лет, они уж и ходят и бегают сами. А эти то младенцы новорожденные. Туоровы младенцы!..
   Он так и замер, пораженный этой мыслью. И надо сказать, что сердце Фалко еще, как только он очнулся сжалось тревогой, и все вспоминался Туор. И теперь это предчувствие переросло в уверенность...
   - Когда вы их видели?
   - Да за несколько минут до того, как тебя повстречали...
   - Не знаю - может, и жизнь положу, но не могу же я их так оставить!.. Ведь - это же Туоровы дети... Да, если бы даже и не Туоровы... Ну да ладно. Прощайте. Быть может, вы последние хоббиты которых я видел.
   - Да что ты задумал? - попытался его удержать хоббит. - Что ты их там... тысячи! Сотни тысяч! Куда ты против них - один?!..
   Но Фалко уже не слышал: согнувшись, бежал он навстречу дымовым клубам. Он и не знал, как можно спасти младенцев, надеялся, что, как только увидит, так и придумает что- нибудь.
   Не добегая метров двадцати до первого холма, увидел он мертвого паука, который сжавши черные свои лапы, точно к прыжку готовился. Под солнечными лучами, из плоти его вырывался плотный дым, и вокруг стояла сильная вонь. Фалко согнулся, постарался поскорее пробежать это место, однако, сердцем почувствовал, что впереди его ждут вещи куда более жуткие. И действительно: перевалив через гребень, и погрузившись в слои дыма, он несколько раз едва не споткнулся об изуродованные тела своих сородичей...
   А дым все густел; вскоре появились и черные, дышащие жаром полосы, оставленные от драконьего пламени. Обжигаясь, Фалко перескочил через эти преграды, и вскоре стал забирать влево к берегу реки.
   Вскоре он взбежал на вершину холма. Там Фалко повалился наземь и лежал, не смея пошевелиться: совсем близко гремела орочья брань; многие слова были из общего наречья - правда все грубые, точно переделанные специально для ругани. Кричали наперебой:
   - Говорил же: сразу надо было бежать! Теперь здесь застряли! Бр-ррр!
   - Ах ты, пожиратель тухлой конины! Как уходить, когда тут золото, когда тут много свежего мяса поблизости копошится!
   - Ты, эльфишрбский приспешник! Собери свои куриные мозги и бр-рр, подумай: где у тех грязных землекопов золото! Где ты найдешь свежего мясо, когда его крылатое величество всех их уже изжег и даже жаркое нам не оставил! Одни угольки!
   - Верно Бруха говорит! А что, если этот мерзкий, колючий светильник выглянет?! Где нам от него прятаться?! А?! Уж не с летучими мышами ли под навесом! Ты знаешь, что они сейчас голодны и выпьют нашу кровь?
   - У меня уже в желудке урчит. Так бы и съел... Агр-ррр, кого бы угодно съел!
   Быть может, съедим детенышей?
   Безмозглый! Их же сам Брогтурук сторожит!
   А мы потихоньку - выкрадем, всех сожрем - никто и не узнает!
   Я бы и сам похрустел их косточками! Бр-рр! Но он не даст! Ты знаешь, что будет за ослушание!..
   Да - он уже Рукбугра зарубил!
   А Хропу лапу срубил!
   Тут орки сильно развопились - злоба била из каждого слова, и порою удивительным казалось, что они до сих пор еще не перегрызлись.
   Фалко приподнял голову и увидел, что на склоне, ведущему к реке, шагах в десяти перед ним, возле переломленной яблони, сидели орки; а шагах в десяти за ними виделся черный навес, под которым болезненно щурились от малейших просветов вампиры...
   Прошел примерно час. Но вот орки вскочили на свои кривые лапы - завопили совсем уж неистово: оказывается этому суматохи стала некая черная птица, принесшая их предводителю послание с того берега. И единственный, кто из них умел читать, надрывался пронзительным старческим голосом - и по слогам:
   - Всем, всем! От главы войска... - тут прозвучало множество титулов, которые можно и опустить, под титулами значилось некое заковыристое имя. - ...Из Зловонного бора, приближаются опасные и мерзостные враги - энты! - тут среди орков прокатилась волна испуганной ругани; чтец же продолжал. - Мерзостные враги прибудут к вам менее чем через полчаса! Для спасения отряда приказываю: подняться на летучих корзинах в тени от крыльев дракона, и проследовать на западный берег..."
   Орки бесновались вовсю - доходило и до потасовок, кого-то даже зарубили. Брогтурук - этот огромный орк в золотой кольчуге орал:
   - Что вам было приказано, то и исполните!
   Орки кричали ему испуганным хором:
   - Так, ведь мыши не переносят свет!... - тут следовали орочьи, непереводимые ругательства. - Они ослепнут! Они в воду повалятся!
   Тут Брогтурук, с размаха ударил одного из них, и выбил клык:
   - Сказано - значит исполнять! Не вашим цыплячьим мозгам тягаться с мозгом самого ...! Немедленно приступить!
   Орки рокотали. Двое попытались бежать, но были схвачены, и в назидание иным - обезглавлены самим Брогтуруком.
   Ругались не переставая, тут и там возникали потасовки - выбивались клыки, однако, никто уже не противился воле предводителя - спешно готовились к вылету: вытаскивали корзины, и, избегая встретится взглядом с вампирами, выволакивали их на цепях из-под навесов.
   Эти двухметровые, мускулистые мыши отчаянно шипели. А одна из них метнулась на орка, когтями разодрала ему череп... Вампира не смели оттеснить от его жертвы - ждали, пока он закончит трапезу.
   А Фалко пребывал в тяжелых раздумьях: "Стало быть, через две-три минуты малышей запихнут в корзины, и унесут... Нет - их не станут есть - воспитают из них рабов. С войском они их не поведут, а отправят, вместе с обозом, назад в орочье царство, на север. Тебе известно, что там рудники, и рабы в них не долго там выживают. Орки воспитают из них безмозглых тварей, которым только и нужно - что кусок гнилого мяса, да поменьше плетей, за изнурительный труд. Старушку они берут на первое время, чтобы она за ними ухаживала, как нужно, но она не проживет долго....
   Фалко поднялся, сделал несколько шагов, и тут его схватили - в лицо ему ударило орочьей вонью; появилась клыкастая морда, мутные, полузвериные глаза; которые настороженно бегали по сторонам и, время от времени останавливались на Фалко:
   - Ты кто?!
   - Я хоббит. Пришел сдаться...
   Теперь, когда все уже было окончено, и не было дороги назад, ему стало значительно легче. Только вот он опасался, что его зарубят ятаганом, а не возьмут вместе с младенцами.
   Его окружили, загалдели, несколько раз ударили - скорее всего и зарубили бы, да тут подоспел Брогтурук, уставился на хоббита. Деловито ощупал его мускулы, потом рявкнул:
   - Вяжи его, и кидай в корзину Ничего, что худой. Он крепкий; такой долго в рудниках выдержит!
   - Съесть бы! - робко хрипнул кто- то.
   - За работу! - рявкнул Брогтрук.
   Он отвесил несколько затрещин, и побежал к корзинам.
   ... Вскоре корзины были приготовлены. Брогтрук забрался в первую. Колыбель он не выпускал из рук, там уселся на единственном сиденье, а потерявшую сознание старушку, приказал положить рядом.
   С Фалко не церемонились: его, связанного по рукам и ногам, бросили на днище другой корзины; и начали топтать - вскоре он потерял сознание...
   
    * * *
   
   Знал бы Фалко, что его друг Хэм в это самое время, находился недалече, чем в двадцати шагах от него. В отчаянье он шептал:
   - Да что же это?!.. Что же он...
   Когда он начинал выкрикивать это слишком громко, Эллиор, который лежал рядом, шептал ему на ухо:
   - Тише - нас услышать могут.
   - Ну, и пусть слышат!.. Пусть, пусть - пусть бегут! Мы им зададим!
   Тут несколько орков замерло, взглянули туда, где они залегли.
   Ладонь Эллиора зажала рот Хэма покрепче всякого кляпа. Тогда пылкий хоббит задергался, загудел носом - в отчаянии даже попытался укусить эльфа, что ему, впрочем, не удалось.
   Эллиор все шептал:
   - Тише... Неужели не понимаешь: нас двое - их не менее двух сотен, да еще вампиры. Другу своему ты сейчас не поможешь - погибнешь ни за что.
   Тут, надо сказать, что Хэм, Эллиор и Мьер оставались с выжившими хоббитами в Ясном бору, до самого рассвета. Все это время жгли костры - один раз пауки рванулись в атаку, но были отбиты... После этой атаки, они еще недолго покружили, а потом - умчались на север. Тогда Эллиор припал к земле, и сказал, что пауки теперь далеко, а вот энты - все ближе и ближе.
   Выжившие хоббиты, при этом известии, как подкошенные падали на землю: для них прошедшая ночь была, как кошмарный сон; и теперь вот истомились они, и решили выспаться по-настоящему.
   Из всех хоббитов только Хэм не заснул; он говорил:
   Мы должны найти Фалко: я чувствую, что он где-то у моста остался...
   Мьер остался приглядывать за хоббитами, а Хэм с Эллиором отправились к пепелищам. Менее чем через полчаса, Эллиор разглядел среди пепла след Фалко и указал, куда надо поворачивать...
   И вот теперь эльф, расслышав плач малышей, рассудил, что Фалко решил последовать за этими детишками, дабы спасти их.
   - Я знаю! - с жаром подхватил Хэм. - Это Туоровы младенцы. У Марвен как раз сегодня роды. Да, да - теперь все ясно... Нет - не все ясно... Как же он мог решиться на такое!..
   - Конечно, мы это так не оставим, - вздохнул эльф. - Сейчас их перенесут на западный берег; ну, а мы должны придумать, как самим перебраться. Можно было бы вплавь, но ты не осилишь...
   И тут разом стало темным-темно. Сверху ударил могучий поток раскаленного воздуха, там стремительно кружил дракон. Эта громада расправила широченные крылья, и в нетерпении выплескивала из трех глоток струи огнистого дыма. Несмотря на размеры, дракон был еще молодой, горячий - и ему претила такая роль: сопровождать этих летучих мышей да орков - с большей охотой он бы их сжег. Но он, повинуясь пришедшему с иного берега приказу, ткал колдовскую тьму... В конце концов, вокруг него образовалось целое темное облако; отчего стало мрачно, как в ноябрьские сумерки.
   Почти все забрались - Брогтрук взревел:
   - Полетели!
   Были освобождены якоря и первая, набитая орками корзина, стрелою взмыла в воздух: несущие ее вампиры что-то не поладили, дрались - и вот почти ослепшие, врезались в живот дракону. Трехглавый издал яростный, громоподобный вопль - махнул хвостом - разбил корзину в щепы...
   - Болваны! - бесновался Брогтрук. - под крыльями летите - иначе все издохните!
   Вампиры так и сделали, но не из-за воплей Брогтрука, а видя судьбу своих сородичей.
   Когда никого вокруг не осталось, Эллиор сказал то, чего Хэм так ждал:
   - Ну а теперь и через Андуин поплывём
   
   * * *
   
   Когда они доплыли до западного берега Андуина, Хэм отполз на пару шагов от водной кромки, и повалился уже без всяких сил, без движения, без стона.
   Эллиор достал флягу с солнечным напитком и проговорил, раздумчиво:
   - Всю ночь на ногах провести, а теперь через Андуин переплыть... И он-то никакой не воитель... Да - крепкий народ эти хоббиты...
   Он склонился над хоббитом, и намеривался потрясти его за плечо, перевернуть на спину, и, если понадобиться, так и бесчувственного напоить целительным напитком. Какого же было изумление эльфа, когда хоббит сам вскочил на ноги. Лицо его было усталым, заспанным; но глаза сияли - он воскликнул:
   - Я кажется заснул... Да что же вы меня не разбудили?!.. Сколько же я проспал?!.. Ах, да быстрее, быстрее - побежали!..
   - Вот уж воистину народец богатырей! - произнес Эллиор. - Да ты только что на этот берег выбрался. Да и минуты ты не лежал.
   - А, ну вот и хорошо! Ну - а теперь бежим!
   - Хорошо, как скажешь, - кивнул Эллиор.
   
    * * *
   
   Потерявшего сознание, едва не до смерти затоптанного при перелёте через Андуин Фалко бросили в телегу, где недвижимые, связанные по рукам и ногам да еще с кляпами во рту - лежали несколько человек. Младенцев в этой телеге не было. Хоббит смог разглядеть только одного человека: у него было очень худое, утомленное лицо, он беспрерывно дрожал...
   
    * * *
   
   Хэм и Эллиор уже чувствовали расползающийся от вражьего лагеря смрад. Ступали они теперь совершенно неслышно...
   Перед ними открывалась длинная, неведомо кем проложенная просека. За ней поднималась рощица.
   Хэм вышел было вперед, да его перехватил Эллиор, потянул обратно, и знаком показал не двигаться, не дышать.
   Высокие, сочные травы посреди этой просеки шевелились, пригибались - раз показалось там какое-то тело. Еще несколько мгновений прошло, и вот смогли они услышать тихий плачь. Эллиор указал Хэму оставаться на месту, сам же распластался на земле, слился с нею, стремительно и бесшумно пополз к тому месту, откуда плачь раздавался, и вот уж воротился, да не один...
   С ним был совсем маленький - меньше хоббитского локтя, тоненький человечек; от которого расходилось слабое розоватое сияние, а, также - довольно сильный цветочный запах, он крепко-накрепко вцепился эльфу в шею, и, уткнувшись в его золотистые волосы, плакал
   - Эльфы! Эльфы! - рыдал человечек. - Как хорошо, что наконец-то пришли эльфы!.. Да только... ох-ох- ох!.. Теперь уже ничему не поможешь!.. Я остался последним!
   - Поблизости орки, потому - лучше не кричи, - шепнул Эллиор.
   - Ах, ах, ах... - вздыхал маленький человечек, и, еще громче чем прежде, тоненьким своим голоском принялся причитать.
   - А я и не слышал никогда про таких - молвил Эллиор. - Как же звать тебя?
   Вместо ответа человечек указал на Хэма и запищал:
   - Ты один из мохноногих, которые на том берегу реки жили. Ты тут несколько раз был, да все с тем... Его Фаа-алко звали.
   - Так ты его знаешь?! - воскликнул Хэм.
   - Тише. - повелел Эллиор.
   - Ты его видел, видел - да?!
   - Бедный я несчастный. - простонал человечек, словно и не слыша Хэма. - Один-одинешенек остался.
   - Неужели, никого из вашего народа не осталось? - удивился эльф.
   - Можно и представиться. Зовут меня Ячук, и был я наследным принцем, народа Юсчячев. Слышали ли вы когда-нибудь о таком народе?
   - Вот уж пятьсот лет прожил. Все Среднеземье исходил - думал все его тайны знаю. А вот же: и слыхом не слыхивал о таком народе. - отвечал Эллиор.
   - Да потому что мы такие маленькие, и все старались, чтобы нас никто не заметил, и жили мы только в одном месте, здесь неподалеку. Вон и хоббиты сколько раз здесь проходили - даже и не думали, что у нас здесь городишко. Да, да - был городишко на большой поляне. Славный городишко!.. Представьте же: пришли орки ,и все затоптали! Мы для них, как муравьи были... Ну а я - бедный-несчастный Ячук, запускал в тот день по обычаю своему стрелу - то есть вчера это была. У нас такой обычай: пускаешь стрелу в лес - и, ежели она попадает в деву, так и быть ей женою наследника престола.
   Тут Хэм промолвил:
   - Так, ведь - она уже мертвой будет.
   - Да уж, если такое случается, то, обычно, раненой находят. Отхаживают... Она потом сама рада - ведь, королева. В тот день я долго стрелу искал, далеко зашел - издали крики услышал. Побежал - и уж самый конец этой бойни видел. Они на остатках нашего города свой лагерь построили: теперь по останкам ходят; даже и не подберешься... Ах - бедный я, несчастный... Ах, бедный народ Юсчячев - жил ты тихо никому не вредил - и весь, в один день, изошел... Позвольте мне пойти с вами.
   - Да знаешь ли ты - куда мы идем?
   - Как же не знать - в ваших мыслях уж прочел: за другом, за Фалко. Попытаетесь его отбить, а, ежели не получиться - так и до самых рудников дойдете. Я готов.
   - Так ты мысли умеешь читать?! - подивился Хэм.
   - ...Умею, умею. - подтвердил Ячук. - Вот сейчас прочту, что ты Хэм думаешь. Ага: "Вот - плохо. Так неприятно, когда все мысли на виду!".. что ж - ясно - больше к вашим мыслям не притронусь.
   Хэм смутился. Эллиор молвил:
   - Какая-то часть их войска отправляется на север. Ведь, у них накопилась добро награбленное по пути сюда, накопились и рабы, и раненые. Мы пройдем несколько верст вверх по дороге, там найдем укрытие, чтобы все разглядеть, когда они будут проходить...
   
    * * *
   
   Избитый, затоптанный Фалко лежал на дне телеги, а она продвигалась по дороге. Кроны деревьев черными облаками проплывали на фоне звезд. В одной из крон он увидел сияние - и, какова же была его радость, когда среди ветвей, в призрачном лунном свете увидел он лик Эллиора, а, рядом с ним - Хэма - да и еще, какое-то маленькое, незнакомое его личико.
   Фалко тихо-тихо, зашептал:
   - Друзья...
   И его тихий шепот был услышан: эльф кивнул головою, ну а в глазах Хэма засияли слезы.
   Крона отплывала назад - вот последние деревья остались позади. Перед Фалко было только звездное небо...
   
    * * *
   
   Наступил день, но освещение напоминало осенние сумерки - потому орки не утомлялись. Из низких темно-серых туч шёл мелкий и холодный дождь, под копытами лошадей хлюпала грязь. Время от времени начинал гудеть несущий стены капель ветер, и по этому можно было определить, что идут они по открытому пространству.
   Один из орков сидел на борту телеги - он, оглянувшись и увидев, что Фалко очнулся, прорычал что-то- нагнулся и влил ему в рот жгучую гадость, от которой у хоббита закружилась голова, но зато он согрелся.
   Фалко, попытался подняться. Он прохрипел:
   - Неужели вы малышей под этим дождем держите... Вы...
   Он стал глотать ртом воздух, почувствовал, что его бьет озноб, что он очень болен.
   И всё же он продолжал:
   - ...Им тепло нужно... им укрытие нужно...
   Орк обнажил клыки, усмехнулся:
   - Слушай ты!.. - приходя в раздраженье, выкрикнул Фалко. - Они умрут. Ты ухмыляешься, а если не доложишь о моих словах этому... Гроб...брутруку, так с тебя же и сдерут шкуру.
   Угроза подействовала - орк соскочил с телеги, и шумно хлюпая грязью, побежал вдоль обоза.
   Мучительны были минуты ожидания - и не только потому что и озноб и боль продирали его тело; но и от жгучей, молотом в его голове бьющейся тревоге за младенцев. И когда вернулся запыхавшийся, злой и напуганный орк, он молвил:
   - Что ж ты так долго?!..
   Орк проскрежетал длинную вереницу ругательств, перебросил Фалко через плечо, и вновь побежал вдоль обоза - через несколько минут нагнал ту телегу, в которой везли младенцев, и не церемонясь, как мешок перекинул хоббита через борт. Кое-как совладав с болью, Фалко обнаружил, что самые мрачные его предположения сбываются: старушка находилась уже в забытьи, одинокая, умирала под этим дождем; ну а младенцы лежали в колыбельке, открытые дождю. Видно, бабушка пыталась, все-таки, накрыть их некой тканью, но теперь эта ткань была сорвана ветром, и валялась грязная и промокшая в углу.
   Фалко спешно оглядывался, ища что-нибудь подходящее, чем можно было бы их накрыть. Ничего более подходящего, чем та материя, которую снесло ветром, поблизости не было видно; но и она уже никуда не годилась. Тогда он, в отчаянии, заслонил их грудью, склонился над ними, с болью разглядывая их личики. Малыши совсем ослабли...
   Уже не выпуская колыбели, он подошел к тому орку, который сидел на краю телеги - толкнул его в спину - орк вскрикнул; развернулся, уставился в него ненавидящим взглядом.
   - Послушайте!.. Эти младенцы умирают!.. - тут Фалко стал заваливаться, застонал, но, все-таки, удержался на ногах. Продолжал: - Вы должны... Слышите - должны отвести нас к этому Брогтруку - не станет же он мокнуть под дождем? Да? У него есть навес - вот под ним и укроемся...
   Орк зашипел ругательства, и тогда Фалко с горькой усмешкой, добавил то, что на самом то деле ему добавлять вовсе и не хотелось - от чего ему было уже тошно:
   ...А иначе он с тебя шкуру сдерет!
   И, как и ожидал он - угроза подействовала. Орк вскочил. Орк подхватил и Фалко, и колыбель - побежал, едва ли не по колено проваливаясь в грязь - дорога то совсем была разбита.
   Вокруг проплывали телеги, в некоторых ворочались пленники, в иных - стонали раненные. Все тянулись и тянулись эти телеги - все такие унылые, грязные, кривые; и, казалось, что все это так и будет продолжаться до бесконечности, что весь мир окольцован этим караваном раненных и рабов.
   Но вот и повозка Брогтрука. Фалко не ошибся: конечно этот орк не стал бы мокнуть под дождем: то было остроугольное скрипящее сооружение густого ржавого цвета. Из крыши его торчала, коптила труба.
   На эту повозку запрыгнул несший Фалко орк; остановился перед перекошенной дверью, несколько раз сильно ударил в нее. Из-за двери раздался рык Брогтрука:
   - Что?!!!!
   Тут заговорил Фалко:
   - Да как вы могли оставить этих младенцев под дождем?! Они же совсем окоченели!
   Брогтрук с проклятьем, и со скрипом распахнул дверь, а Фалко продолжал:
   Но тут заплакали младенцы, и Фалко, попросту оттолкнул этого орка - шагнул внутрь повозки. Конечно, Брогтрук не ожил такой наглости от раба, потому и на ногах не удержался, завалился к стене, на расставленные там ятаганы. Зарычал, схватил один из этих ятаганов, бросился на хоббита.
   А Фалко уже отметил, что воздух хоть и спертый, хоть и несет той гадостью, которую часто вливали в себя орки, а, все ж таки - тепло. Он прошел к печке, в которой в большом ржавом чане, что-то шипело и вытягивалось черным дымом в трубу. Он положил колыбель рядом с пламенем. Еще раз повел носом - от чана исходил резкий, вызывающий тошноту запах. Тогда он схватил этот чан - поднял (оказался очень тяжелым, и хоббит согнулся под его тяжестью) - и направился к выходу...
   А там на него налетел разъяренный Брогтрук. Фалко только и увидел, что на него валится огромный ятаган, и выставил перед собой чан; раздался пронзительный скрип рвущегося железа - и кипящее содержимое чана вылилось на лапы Брогтрука - орк взвыл, покатился по полу. Стоявший у порога орк, так и застыл с вытянутой тупой физиономией - а Фалко подхватил чан, пошел прямо на него - и орк испугался - принял Фалко за кудесника, который уже изжег его господина, и теперь надвигался со своим страшным оружием на него. Он заголосил, попытался перескочить на ту телегу, которая двигалась следом - да попал на лошадей, и на них не удержался - свалился под копыта. Кони же перепугались, резко дернулись в сторону, дремавший за вожжами орк очнулся, попытался было остановить, да было уже поздно - телега стала заваливаться (а в ней были мешки с награбленным добром). Грохот, брань, и вот дорога оказалась перегороженной - в ту телегу врезалась ехавшая следом....
   Фалко отбросил чан из задней двери, и, глядя на эту, вызванную им неразбериху - точно окрылился - неожиданный и дерзкий замысел пришел ему в голову. Он решил, что, раз уж эта повозка продолжает двигаться, то сидящий за вожжами орк, должно быть ничего не заметил - возможно, он дремлет. Вот он и задумал, пробраться по крыше, а затем - наброситься на него сверху, неожиданным толчком столкнуть в придорожную грязь, самому же взять вожжи, и гнать лошадей, сколько сил хватит...
   Брогтрук ревел, катался по полу, и все никак не мог опомниться; вновь зарыдали младенцы - тогда Фалко прошептал: "Я вернусь к вам скоро" - схватился за нависающую скобу, попробовал подтянуться, и тут понял - насколько же слаб - руки предательски задрожали, на спину точно кто-то кипящего масла налил...
   Но он смог-таки подтянуться; грудью перевалился на корявую, угловатую крышу.
   И вот он пополз по крыше. Взглянул вперед, и тут понял, что все пропало. Не рискнул Брогтрук ехать спереди каравана, и поставил перед собой еще одну телегу - она была вся бронированная, и в ней сидело с два десятка огромных орков, которые оглядывались по сторонам, и только то, что делается на дороге позади не могли видеть. Один из них заметил хоббита, заорал - тут же заскрипели натягиваемые тетивы их луков.
   А Фалко уже рванулся вперед, упал на голову орка-извозчика. Тот спросонья ошалел, взвизгнул, и полетел в дорожную грязь. Итак, поводья были в руках Фалко. Сам не ведая почему, он отдернул головой - и на ее прежнем месте задребезжала тяжелая орочья стрела. Он дернул поводья, кони повели в сторону, но орки уже срыгивали с передней телеги, хватали коней под узды; иные бежали к нему.
   Фалко схватили, несколько раз сильно ударили, бросили в грязь, тут же вновь схватили, и за ноги поволокли куда-то...
   Его притащили к Брогтруку; который уже опомнился, сидел на стуле, и, скрежетал клыками, выставив обожженные ноги. Младенцы тихо плакали...
   -- А- ррр! - зарычал Брогтрук, увидев Фалко. - Жив еще?! Теперь позабавимся! Его в жире сварим на медленном огне!.. Нет - это слишком легкая смерть...
   Но тут заговорил Фалко:
   От ожогов, начнет гнить твоя плоть, Брогтрук... Через неделю страданий, когда ты уже лишишься рассудка из-за боли; плоть станет черной до кости, и твои ноги отрубят. Но гниение этим не остановишь - яд уже оставил свой след во всех тканях - от тебя будут отрезать сгнившие куски, а ты все это время будешь визжать от этой боли... Разорвите меня, но тогда - тебя никто не излечит! Я знаю, как прогнать этот яд!
   Сюда! - рявкнул Брогтрук.
   Он схватил Фалко, притянул к себе, зашипел:
   Если обманываешь, то...
   
   * * *
   
   Фалко искал необходимые для малышей травы - искал лихорадочно, так как чувствовал, что время его выходит. Вокруг ругались орки, посланные следить за ним Брогтруком. Они топтали травы, а, ведь, те, которые искал хоббит, были самыми неприметными - их так легко было вдавить в землю...
   Что же касается тех трав, которые требовались для лечения Брогтрука, то они были найдены в первые же минуты, и хоббит распихал их по карманам.
   А в полусотне шагов от Фалко поднимались заросли кустарника. Они тянулись шагов на сорок, и в густых своих ветвях дали бы место укрыться целому отряду эльфийских лучников.
   - ...Если бы здесь был отряд наших лучников, мы бы могли попытаться... - шептал, расположившийся среди ветвей Эллиор, сидевшему рядом Хэму. - Пока нам остается только ждать...
   - Ждать?! - возмутился Хэм.
   - Я прошу тебя - тише...
   
    * * *
   
   Хэм, Гэллиос, Ячук и догнавший их человек-медведь Мьер, преследовали орочий отряд, шли по темному лесу.
   Помимо елей попадались и иные деревья: сосны, темные дубы; но все они сжимались елями, которые возносились на многие метры, расходились над головами плотными, крепко переплетенными между собою ветвями - здесь и в солнечные дни стоял полумрак, теперь же, шагах в десяти уж ничего не было видно. Не верилось, что время около трех полудня, и это середина августа. Откуда то сверху вырывались крупные капли, от их падения на многолетнюю темную хвою стоял беспрерывный гулкий шорох.
   Но вот вышли они на поляну.
   На поляне этой не было никакой травы, земля было совершенно черная, и рыхлая. Землю, пронизывали сотни темных корешков, которые бугорками выделялись под ногами идущих, и было них очень тяжело удержаться.
   Поляна имела форму яйца, метров сорока в поперечнике, в одной из ее сторон высилось что-то престранное, уродливое. Это был твердый, покрытый бессчетными гладкими наростами клубок древесных мускул; в нем зияли непроницаемо черные провалы, похожие на пустые глазницы, высоты в нем было метров под десять; иногда из его глубин раздавался какой-то глухой, похожий на стон звук.
   Хэм оглядывался, высматривая того, кто плакал. Но первым её увидел Эллиор; и позвал:
   - Иди сюда, тебе нечего бояться, маленькая. Мы пришли, чтобы вывести тебя из этого леса.
   Из-за деревьев вышла девочка лет семи. Личико ее было заплаканное, в глазах блистали слезы, была одна бледна - видно, что устала и давно не ела; светлые ее волосы слиплись, она дрожала, плакала, и от холода, и от страха.
   - Кто вы? - прошептала она.
   - Мы хотим тебе помочь, - нежно ответил Эллиор.
   И девочка доверчиво улыбнулась эльфу.
   Мьер спросил:
   - Ты что же - в лесу живёшь?
   На что девочка ответила:
   - Нет. Я жила в городке. Но его сожгли орки. И родителей моих убили.
   Больше у неё ни о чём не спрашивали, но дальше пошли вместе.
   Они уже достигли опушки леса, когда произошло то, чего никто не ожидал: зашевелились травы, и перед ними появился, заискивающе улыбаясь, щуплый человечек. Он выставил вперед пустые ладони, склонил голову, и стремительно, захлебываясь словами забормотал:
   - Я с самыми мирными намерениями, я хочу вам добра. Я ваш друг. Извольте представиться, мое имя Сикус, я был советником при одном безумном правителе в одном безумном городе. Впрочем, ни правителя, ни города больше нет - осталось только воспоминанье, но воспоминанье совсем ненужное!..
    Речь была странной, ещё более странным было появление этого человека. Но не могли же они его прогнать? И вот дальше пошли вместе с этим странным Сикусом дальше.
   
    * * *
   
   Повозка неожиданно остановилось, и одно из копий, поваленных Брогтруком покатилось по полу.
   Что такое!.. - воскликнул орк, а снаружи раздались тяжелые шаги.
   Младенцы проснулись, и неожиданно во все горло расплакались. Вот дверь распахнулась, и на пороге предстал орк Тгаба.
   И вот теперь он вошел, бросил полный ненависти и жажды власти взгляд на Брогтура - усмехнулся, обнажая пасть, в которой большая часть клыков была выбита, повернулся, поклонился, и отступил в сторону, пропуская создание которое шло за ним следом.
   Оно было облачено в черную, волочащуюся по полу ткань; капюшон накрывал беспросветную, плотную черноту. Когда Оно вошло, то казалось немногим выше орков, но вот разрослось метра в три.
   - Так... - зашипело это создание и резко согнулось к Брогтруку, прохрипело. - Ты обвиняешься в том, что вступил в заговор с врагами, предназначенными для рабства. Что можешь сказать в свое оправдание?
   Брогтрук пал на колени, принялся целовать пол, возле стоп Этого. Он лепетал сильно изменившимся голосом:
   - Я ничего... Это все Тгаба на меня наговорил. Да, да - я знаю, что это все от его наговоров! Вот - вы его схватите!.. Да - он хотел поднять бунт, я давно хотел с ним расправиться, да так этими младенцами увлекся, что и забыл...
   Темное создание распрямилось, словно высвобожденная пружина, и, не обращая никакого внимания на окружающих (настолько все они казались ему ничтожными) - принялось рассуждать вслух:
   - Так - ну, вот он сам во всем сознался. Когда человеческие детеныши значат для разума орка больше, чем месть - это явное колдовство. Такие орки становятся опасными для армии...
   - Помилуйте! - в ужасе выкрикнул Брогтрук.
   Создание, не обращая на крик никакого внимания, продолжало:
   - ...Пожалуй, я лишу его способности мыслить, лишу памяти. У него, ведь, много мускул - пригодятся на каменоломнях.
   - Да, да! - взвизгнул Тгаба.
   Брогтрук взвыл, подхватил валявшееся у его ног копье - еще одно мгновенье и поразил бы Тгабу, но тут из мантии темного создания вырвался отросток; вцепился Брогтруку в лоб - вспыхнул синий, слепящий пламень, запахло паленым...
   Брогтрук выронил свое оружие, повалился на пол, остался там лежать без движенья. Тгаба издал победный вопль, подбежал, что было сил пнул его ногою; замахнулся, чтобы ударить еще раз, но создание повелело: "Оставь!" и Тгаба остановился; почтительно поклонился, отступил в сторону. Потом был окрик: "Встать!" - и Брогтрук мгновенно поднялся. Глаза его теперь ничего не выражали, и он стоял без всякого движения, ожидая только - что ему прикажут, и, если бы ему приказали перегрызть горла младенцам, так он, исполнил бы и это.
   Создание повелело: "Выйти!" - и Брогтрук быстро вышел и остался стоять на крыльце.
   Создание повернулось к Тгабе и проговорило:
   - Ты поступил правильно! Всегда надо выдавать врагов; и, даже, если будет только небольшое подозрение - сразу выдавать. Враги кругом, и только обратив их всех в наших рабов, мы одержим окончательную победу. Теперь ты займешь его место!
   Тварь, вышла из повозки и... растворилась в воздухе.
   Тгаба осмотрел помещение, подошел к Фалко, и, не успел тот опомнится, со всех сил ударил его в лицо. Перед глазами хоббита поплыли темные круги; он повалился куда-то, выплюнул набравшуюся во рту кровь. И вот увидел, как этот Тгаба схватил колыбель с кричащими младенцами; рывком выволок ее на крыльцо и оттуда бросил... прямо в дорожную грязь, рявкнул кому-то:
   - В телегу с рабами!
   - Нет!!! - завопил Фалко и бросился на него.
   Но хоббит не рассчитал своих сил, к тому же ярость, совсем его ослепила, и он так и не нанес Тгабе ни одного удара - зато сам был повален на пол несколькими сильными ударами, от которых совсем потерял способность сопротивляться - изо рта у него шла кровь. Тгаба выбросил его на крыльцо, а оттуда - лицом в ледяную, дорожную грязь. Фалко уперся дрожащими руками в эту темную кашу, приподнялся, кашляя, увидел, что колыбель рядом с ним - она упала боком, и один из малюток вывалился в холодную грязь, весь перепачкался, вместе со своими братиками, оглушительно кричал. Где-то рядом хохотали орки.
   Фалко подхватил вывалившегося малыша, и положил его в колыбель. Тут его ногой ударили в бок, и он перевернулся на спину, увидел над собой низкое тяжелое, темно-серое небо. Падали снежинки. Они были острые, как маленькие иглы, темные как это небо; и было их великое множество.
   Снегопад все усиливался - вот стал валить порывами, кидаться в лицо - а вот завыл, с болью продираясь через эту круговерть, ветер.
   
    * * *
   
    Дорога для друзей Фалко, была бы мучительной, если б не подбадривали они друг-друга добрым словом, а то и песней...
   Только Сикус, который ничего не рассказывал о своём прошлом, казался им подозрительным. Но, впрочем, и к нему привыкли...
   День за днём проводили они в дороге.
   Чем дальше они шли на север, тем темнее и морознее становился воздух. Они шли лесами. Могучие, суровые стволы стояли довольно близко, но они не заступали дорогу идущим, как в лесу, где нашли они девочку.
   Эти древа были погружены в вековую думу. Ветки многометровыми черными змеями, изгибались над их головами. Некоторым из этих корней было тесно, и они причудливо изгибались, охватывая стволы сразу нескольких елей.
   - Как же морозно! - поежился Мьер. - Чтобы не замёрзнуть совсем, давайте дальше побежим!
   И они побежали.
   Мороз, однако ж, крепчал - это был уже настоящий зимний холод, градусов под тридцать, а потому бегущие, одетые по- осеннему, чувствовали, как его ледяные иголки, колют их тела. Бежали все быстрее, быстрее. Судорожно вырывалось дыхание Сикуса, и он, задыхаясь, выкрикивал:
   - Я ничего... ничего... выдержу! Я с вами!..
   Мьер, выдыхал вместе с белыми, густыми облаками:
   Здесь без колдовства не обошлось! Кто то нас заморозить решил!
   А вокруг возвышались уже не ели, а какие-то совсем незнакомые, черноствольные деревья, их голые ветви, толстую паутиной переплетались метрах в двадцати над головами, между ними, густой тучей хмурился мрак, и виделось в его глубинах какое-то неустанное, медленное движенье.
   Вот открылся пред ними лесной тракт - метров пятнадцати шириною, поверхность которого была почти гладкой. По обе стороны от него стояли черные деревья великаны, а их ветви, хмурясь мраком, не пропускали ни одной снежинки. Тракт плавно изгибался в форме исполинской буквы S в центре которой они и выбежали. Из-за поворота лился бело-синий жгущий холодом свет. Он не высвечивал темноту между деревьями, однако, наполнял воздух над трактом, и в нем было все хорошо видно до самого поворота.
   И вот они обошли поворот и увидели терем. Причем, свет из него льющийся был столь ярок, что пришлось прикрыть глаза. Тогда Хэм не удержался, вскрикнул от прокалывающего до костей холода.
   Терем, и все, что примыкало к нему напоминало исполинскую лакомую выпечку; этакую мечту ребенка: огромную сладость, в которой можно прогрызать туннели, выедать пещеры. Окружено это "угощенье" было забором, метров в пять высотою, который тоже имел вид лакомый: ворота стояли распахнутыми. Деревья образовывали вокруг этой постройки довольно широкий, метров в тридцать круг, причем могучие стволы были изогнуты дугами, будто это "угощенье" давило на них незримыми и плавными руками все века их роста.
   - Идем, идем! - подбаривал всех Эллиор. - Теперь я ясно чувствую, что под этой леденящей оболочкой кроется уютное жилище! Вперед же!
   Терем возвышался прямо над ними, и оказался совсем не таким слепяще ярким, каким увиделся вначале - оказывается, самый яркий свет исходил из окружающей его стены - что же касается самого терема, то из его глубин тоже исходило свечение, которое, хоть и не леденило, но и тепла тоже не несло.
   По лестнице, на которой было тринадцать ступеней, взошли они на крыльцо, и остановились перед высокой, из толстой глыбы синего льда двери; с обоих створок взирал на не званных гостей печальный лик Луны, и видно было, что в этом лике была жизнь, и жутко становилось под ее отчаянным, пронзительным взглядом.
   Эллиор шепнул несколько слов на эльфийском, и створки дрожа, с тяжелым скрипом, начали раскрываться.
   И вот они шагнули в довольно просторную залу с округлыми стенами и куполом. Из залы вело множество ходов, причем, к некоторым надо было подниматься по изгибающимся лестницам, так как, они были на стенах, или прямо в куполе; несколько выходов зияло и в полу. Посреди залы плавно поднимались лепестки блекло-синего пламени, а среди них роем вились призрачные светляки.
   Эльф вновь зашептал заклятья, и вот по полу, потом по стенами, и, наконец, по куполу, до самой его верхней части стали разбегаться язычки золотисто-весеннего света. Полупрозрачные стены разгорались, и казалось, что сейчас этот пламень вырвется, испепелит их всех. Становилось все теплее.
   "Какое же блаженное тепло" - подумалось Хэму, и захотелось улечься возле пламени, который тоже ожил, задвигался живее, уютнее; хорошенько выспаться, позабыть о всех ужасах, которые пришлось им пережить.
   Он и потянулся было к одному из этих лож, но тут же и отдернулся, и проговорил:
   - Я просплю несколько часов, а, к этому времени, Фалко и след простынет...
   Но он был совсем слабым.
   А Эллиор говорил печально:
   - Твой друг уже у ворот орочьего царства. И это не новость для тебя. Постарайся смириться с этим. Я же не хочу, чтобы ты погибал просто так, из-за одного только молодецкого порыва. Побежишь ты сейчас через поле, прямо в их лапы. Нет - отдохнем мы немного, а там и придумаем что-нибудь...
    Хэм заплакал, но в тоже время глаза его слипались. Он слишком утомился и теперь засыпал...
   
    * * *
   
   Фалко очнулся, увидел над собой низкое, провисающее к самой земле, выплескивающее из себя снег небо. Мириады холодных, темных снежинок без конца, без края все сыпались и сыпались оттуда; били его в лицо, но тут же размягчались и уже теплыми слезами скатывались по щекам.
   Временами, ветер завывал волком; впрочем, и настоящие волки начинали подвывать где-то поблизости. Как же сумрачно, темно, безрадостно.
   Рядом в люльке лежали голодные младенцы, тихо плакали, мёрзли...
   Хоббит смог приподняться, и обнаружил, что телега в которой его везли, окруженная множеством таких же телег катится уже не по размытой, грязной дороге, но по тракту выложенному широкими плитами из черного гранита; что на ближайших телегах расположены рабы или награбленное добро, или орки сидят; а еще некоторые орки шли рядом
   А потом Фалко глянул таки вперед, и увидел, что пред ними раскрываются многометровые железные врата; а еще он увидел, что далеко-далеко за сворачивающей к юго-западу грядой, лишь на краткое мгновенье мелькнула - частица яркой небесной лазури. Таким свежим небо бывает только в первые дни зимы (хоббит и забыл, что в его родных местах сейчас только сентябрь). Темный, крупный снег, валил все сильнее и сильнее; и, когда телега въехала в ворота, лазурная прядь померкла.
   Перекрывая друг-друга, борясь друг с другом, выла то метель, то волки.
   Когда створки закрылись - с пронзительным, отчаянным воплем вскричал в этой снежной круговерти ворон; и на мгновенье, в кружении мириад снежинок, мелькнуло его око - бесконечно одинокое, чего-то ждущее, бездонное око ворона...
   
   
 &nbs p; 
   Глава 8
   "МЭЛЛОРН И ПЛАМЕНЬ"
   
   После долгого подъёма король эльфов Бардул и его гости вышли на крышу дворца и, прежде чем усаживаться за столы, по приглашению Бардула подходили к огражденью, и любовались на Средиземье.
   Прямо под ними, в просвете между ветвями, лежало озеро, где праздновали эльфы, и простой люд Туманграда - там, на отражающем небо зеркальце, словно маленькие былые перышки - кружились в танце плоты...
   А потом, король Бардул пригласил их к столу...
   Эльфы и люди уже нашли общие интересы, уже текла беседа - голоса людей были восторженные, а голоса эльфов - добрые и спокойные. Одна Элесия сидела мрачная, и почти не говорила - ничто не могло развеять тяжкого предчувствия. С болью смотрела она на своих малышей, которые веселились с эльфийскими погремушками в своей колыбели.
   На крыше этого дворца смотрели в разные стороны света четверо дозорных. Вот один из них, тот, что смотрел на восток - поднял ладонь, и по знаку этому подошли к нему предводители отрядов лучников.
   Они стали говорить между собой, но говорили совершенно бесшумно...
   Барахир первым из людей вскочил из-за стола, подбежал к эльфам дозорным:
   - Что вы увидели?
   Но тут Барахир и сам увидел: едва приметное темное облачко клубилось на восточной дороге, между зеленых кудряшек деревьев, между яркой желтизны пшеничных полей. Оно стремительно приближалось, разрасталось...
   - Ну, и что вы будете делать?! - громко спрашивал Барахир.
   - Подожди, подожди. - говорил один из дозорных. - Что это за облако мы не знаем. Поднимать сейчас тревогу это...
   - Да, да. Я знаю. Конечно так, - подтвердил Барахир; и, вдруг, вырвал у другого дозорного рог.
   Тревожная, пронзительная нота задрожала над вершиной мэллорна.
   ...Но было поздно... слишком поздно.
   В следующее мгновенье, случилось нечто ужасное. Воздух, словно бы распахнулся, метрах в трехстах от кроны - и из этого проема, оглушительно взвыв, черную горою, устремился на трехглавый дракон. И было в том драконе не менее сорока метров - вот изогнулись назад шеи - с оглушающим свистом вбирался в них воздух... Как же он стремительно двигался! Никто еще и слова не успел молвить, а он уже был совсем рядом, обжигающая волна пронеслась над огражденьем.
   И тут раздался громкий плач. То плакали младенцы - три сына правителя Хаэрона - а их мать, смертно побледнев, склонилась над колыбелью, грудью их заслонила...
   
    * * *
   
   В то же мгновенье, когда дракон налетел на мэллорн, Маэглин раздвинул дрожащими руками густые травы, которые росли на опушки леса, и взглянул на Туманград. Рядом с ним была девочка с золотыми волосами - она помогала ему пробираться через заросли.
   И вот - лес, остался, наконец, позади
   - Неужели они уже ушли? Неужто я опоздал! Нет же, нет!
   - Они уже в лесу у эльфов, - говорила девочка.
   И вот с неба сорвался вопль дракона. И еще земля вздрогнула - все кругом померкло, призрачным стало...
   Маэглин прошептал: "Я, все-таки, успею..." - и пополз вперед. Но тут девочка, плача, зашептала ему на ухо:
   - Нет, нет. Стойте. Вы посмотрите только... Назад, скорее!
   Маэглин только взглянул, куда она указывала, и сразу перекатился обратно в кусты. С севера-востока стремительно надвигалась пестрящая кровавым пламенем чернота. Вот раздался пронзительный, режущий вопль, и деревья задрожали; вот вырвался из этой тьмы отросток, заканчивающийся бардовым бичом - он ударил в землю...
   Теперь в черноте можно было различить дымчатый контур; он возносился на многие-многие метры, а земля за ним оставалась выжженной. Девочке и Маэглину казалось, что этот великан движется на них - они даже не пытались бежать, ибо чувствовали, что убежать от него невозможно. Они только смотрели, дрожали, и, если бы он подозвал их - не смогли бы противиться...
   Но Барлогу (а это был именно один из огненных демонов), не было дела до спрятавшихся на опушке - значили они для него не больше, чем муравьи.
   Он продолжал двигаться, куда гнала его сила большая, нежели его. Она гнала его к мосту - и он уже видел свою цель - эльфийский лес - один вид мэллорна заставлял его вновь и вновь издавать яростные вопли.
   Вот коснулся он моста, вот, впиваясь в него, заполняя весь проход, устремился на западный берег.
   И тут зашептала девочка:
   - Вы смотрите, смотрите! У нас тоже силы есть; смотрите - сейчас эту образину река проглотит...
   Поверхность реки вокруг моста вдруг вздулась, налилась, точно мускулами многометровыми валами; а откуда-то сверху течения пришел стремительно нарастающий грохот - поднялась огромная волна - она начиналась где-то под мостом, но закручивалась все выше, и вот мост стал казаться лишь хрупкой жердочкой на фоне этой вихрящейся, исходящей пенными брызгами силе.
   Барлог взвыл, ударил бичом по водной стене - с треском взметнулся пар, а затем волна рухнула на него всей свой многотонной громадой. Сотряслась земля, в воздухе стоял неустанный грохот. Там, где только что стоял Барлог, выплеснулось паровое облако - тут же и развеялось...
   В том месте, где волна обрушилась на Барлога, на мосту осталось черное пятно, от него паутиной расходились трещины; сам же мост вздрагивал, и, казалось, вот-вот рухнет от напора воды.
   Южнее, метрах в двухстах от моста, из вод вырвалось желтоватое облако, а вслед за ним - черный чешуйчатый отросток. Отросток этот дотянулся до мыса, где сходились течения Бруиненна и Седоны. Там был небольшой песчаный пляж, над которым поднимался крутой берег, ну а на вершине его стояла высокая береза.
   Соприкоснувшись с водами, Барлог превратился в черную склизкую тварь. Десятки щупалец взметнулись по склону, вытянулись до вершины его, там разорвали березу, и уж затем подтянули туда тело Барлога. Там он заскрежетал и, вдруг, разорвался во все стороны - вновь стал черною горою, из которой рвались кровавые вспышки, и, вновь, вырвался ослепительно бардовый бич, выбил на земле черный, дымящийся шрам.
   Бруинен вновь вскипел волнами, попытался до Барлога дотянуться, но тот уже слишком далеко был от его берегов: разъяренный мчался он на эльфийский лес.
   - Смотрите, смотрите! - шептала девочка...
   Поглощенные борьбою Барлога, они и не заметили тех призрачных стягов которые двигались над дорогой, но вот теперь пелена пропала и, из воздуха всплыли бегущие ряды воинов.
   То были варварские племена с севера, они, закутанные в грязные шкуры, исходили зловонием. У многих были бороды; у всех длинные, и должно быть от рожденья не знающие мытья волосы, они какими-то маслянистыми тряпками обвисали у них на спинах. Оружьем у них были в основном молоты, но у некоторые были и клинки - тяжелые, двуручные. Первые ряды уже достигли середины моста...
   - Смотрите, - прошептала девочка совсем тихо, и указала в небо, потом - уткнулась личиком в землю и горько заплакала.
   У кроны мэллорна метались драконы. На такой высоте они казались крылатыми ящерками. Из них вырывались тонкие, белые струи...
   Маэглин попытался сосчитать драконов - сколько же их? Пять, шесть... нет слишком быстро они летают, кружат между собою.
   Он не знал, что ему теперь делать, и зачем вообще жить...
   Драконов было не пять и не шесть - их было тринадцать. Такой крылатый отряд мог разрушить крупный город, а его направили на небольшое поселение лесных эльфов.
   Враг решив, что он пока не в силах одолеть такое королевство, как Эригион, решил испытать свои силы на более слабых. Ему не нужен был ни мэллорн, ни богатства Туманграда, но ему надо было знать, как поведут себя эти эльфы и люди, велико ли их мужество, сильна ли магия...
   
    * * *
   
   Как только появился первый дракон, Барахир бросился к Эллинэль. Сзади нарастал рокот пламени.
   Кто-то сильно толкнул Барахира в плечо - он упал, а когда поднялся, то увидел такую картину: когда дракона от дворца отделяло не более двух десятков метров, навстречу ему взметнулись ветви мэллорна - дракон рванулся в сторону, но, все-таки, одна из его шей была схвачена гибкой, вьющейся точно змея ветвью. Дракон с такой силой рванулся в сторону, что шея попросту переломилась - так насекомые, если застряла где их лапка, рвут эту лапку.
   В ветвях осталась одна из голов - зато дракон оказался на свободе - из оборванной шеи вырывался пламень; теперь он не решался подлететь к дворцу, но кружил на некотором расстоянии.
   Тогда же, один за другим стали появляться и другие драконы. И они не спешили нападать - выделывали стремительные круги, и, исходящие от них жаровые волны беспрестанно стегали дворец.
   Король Бардул закричал:
   - Все, у кого нет луков - уходите отсюда! Только не толкайтесь! Лучники прикроют ваш отход!
   Легче было сказать, чем не сделать. Надо было видеть эти стремительно проносящиеся черные горы, надо было слышать те вопли, от которых гудело в ушах. Один из драконов пронесся метрах в ста над головами, выпустил струю пламени, и край ее коснулся одного из столов, обратил в пепел и сам стол, и нескольких человек и эльфов, которые были поблизости; раскаленная волна обожгла еще нескольких и они с криками закрутились по полу.
   Если эльфы еще хранили спокойствие, то среди людей началась паника - они - у выхода возникла давка. В это же время в полу стали открываться люки и из них выбегали эльфы- лучники - тут же десятки стрел устремились в кружащие горы. Рев драконов, вопли, толкотня, жаркий воздух - все смешалось, и невозможно было остановить панику.
   Барахир прорывался к Эллинэль.
   Вот один из драконов - ослепительно красный, точно только что искупавшейся в кровяном озере - выделывая очередной круг изогнул шею и выпустил струю пламени - навстречу устремились стрелы, но сгорели. Пламень валом пронесся по крыше и многих обратил в вопящие факелы.
   Барахир не видел больше Эллинэль - выкрикнул ее имя. Со всех сторон - перекошенные лица... Грохот переворачиваемых столов, дымовые волны, смрад горелого мяса...
   Все новые и новые эльфийские лучники, спешили к огражденьям, где уже гудело пламя, неустанно выпускали заговоренные стрелы - не давали драконам подлететь на то расстояние, где они могли бы испепелить и ветви, и дворец. Все же ослепительные языки протягивались в воздухе, и некоторые из них достигали лучников, обращали в пепел...
   Кое-кто уже успел спуститься по лестницам, но тут тогда произошла катастрофа. Тот угольно-черный, оставшийся с двумя головами дракон, который появился первым и был предводителем всей стаи, завывая от боли, в ярости пуская и направо и налево изжигающие бураны, взмыл на многие сотни метров вверх, завис над крышей, а потом, скалой устремился прямо вниз. Он вытянул пред собою шеи, он изрыгал из них ревущие бураны, которые вылетали недостаточно быстро, слепили его жаром, от чего он совсем обезумел.
   Толпа обезумев, рванулась куда-то, сбила Барахира с ног. Поблизости был люк, из которого недавно выбирались эльфийские лучники, и от страшной силы удара Барахира метнуло именно в этот люк. Он попытался ухватится за лестницу да не успел - пролетел метров пять и упал на пол.
   Тот удар, который метнул Барахира в этот люк, был ударом огненного вихря - он обратил в пылающую преисподнюю половину крыши. Потом был еще и второй удар - много-много сильнее первого - это дракон, не успев развернуться, врезался своей многотонной тушей во дворец. Врезался он в ту же половину крыши, которая была обвита пламенем, и разорвавшись, выплескивая из себя потоки кипящей лавы, пробил не только эльфийский дворец, но и переломил несколько крупных ветвей на которых он держался. В результате, оставшаяся половина дворца, начала кренится вниз...
   Несколько могучих ветвей вырвали извивающиеся останки дракона, отшвырнули их в сторону, иные ветви попытались придержать опадающий дворец, но тут за дело взялись оставшиеся двенадцать драконов. Ведь теперь некому их было сдерживать, и они проносясь там, где не могли их достать ветви, направляли в них огненные потоки, и ветви пылали, извивались, пытаясь достать врагов, отекали вниз огненными соками...
   Барахира бросило сначала к одной стене; потом - к другой. От жара кружилась голова, откуда-то валил густой дым, чей-то одинокий голос вопил отчаянно. Юноша уж и не мог разобрать, где потолок, где стены - крен усиливался, где-то беспрерывна валилась посуда, гудело пламя...
   А вот и клонящаяся вниз крыша - огненные вихри проносились снизу вверх. Большинство столов сгорело или было перевернуто при бегстве, те же что еще стояли - роняли с себя посуду, нигде ни человека, ни эльфа, только на потемневшей поверхности, лежали бесформенные впеченные в нее комья...
   И тут один этих черных комьев, находящийся дальше иных, и менее сожженный, слабо зашевелился...
   Барахир подполз к нему и услышал слабый, стонущий женский голос:
   - Кто вы?.. Помогите. Переверните.. Дайте взглянуть..
   Никогда еще Барахиру не доводилось испытывать такого - он рукою схватился за эти раскаленные угли и они прогнулись захрустели - под ними была плоть.
   Это была Элесия, а под ней обнаружилась колыбель, в которой голосили трое малышей..
   Когда Барахир перевернул королеву, из нее вырвался страшный мучительный стон, но теперь боль ушла, и смертная пелена застилала глаза ее. Она, все-таки, узнала Барахира, и чуть улыбнулась:
   - А - это ты, юноша с горячим сердцем... Возьми колыбель... Спаси их...
   Тут струя пламени пережгла еще одну из ветвей, и горящий дворец сильно вздрогнул, едва не рухнул... Пламя пронеслось совсем рядом с Барахиром - а он одной рукой обхватил колыбель, другой схватился за ветвь. А тело королевы кануло в огне.
   Барахир понимал, что через дворец ему не пройти, так же, как и по боковым лестницам, так как все лестницы уже были разодраны. Наклон увеличивался, и скоро крыша должна была перевернуться. Юноша оседлал ветвь...
   И вот дворец наклонился под прямым углом к земле - все, что еще оставалось на крыше устремилось вниз.
   Под Барахиром открылась бездна.
   Он смотрел вниз - и там была боль и разрушения. И к озеру слетели два дракона, и выжигали плоты, казалось, будто горящие щепки плавают по воде. У подножия мэллорна тоже бушевал пламень и, даже с такой высоты видны были его терзающие древесную плоть языки...
   Дальнейшего Барахир уже не видел, так как, последние перекрытие прогорели и то, что осталось от дворца устремилось вниз...
   В эти страшные мгновенья Барахир оставался спокоен: он, крепко сжимая колыбель, оттолкнулся от радужной ветви и полетел вдоль падающей дворцовой крыши
   Перед ним появилась ветвь мэллорна - точнее не ветвь, а веточка - одна из тех, которыми покрыты были главные ветви - и, все-таки, не меньшая, чем взрослая береза - Барахир навалился на нее плечом, и удар был не так силен, как следовало ожидать - древо и теперь не переставало помогать своим гостям.
   Янтарный цвет рывками проходил под Барахиром - и он чувствовал, как тяжело дышит древо - так дышит воин, стоящий один против многих врагов, но еще держащий клинок, готовый биться до последнего...
   Дворец разбился у корней, и, тут же из него взмыло стремительное облако радуг. Драконы, окруженные своими огненными клубами, не видели этого облака, и, изжигая ветви мэллорна, врезались прямо в него. Их закручивало в воздухе, они изжигались в своих же струях, а их ловили последние из ветвей - и уже объятые пламенем, рвали своих врагов....
   Держащая Барахира ветвь отклонилась, а потом вытянулась вниз, поставила его к первым из оставшихся ступеней, уводящей вниз лестницы.
   Барахир побежал вниз. Теперь, когда многие живые ветви мэллорна были сожжены, прорывался ветер, который на самом деле дул на этой высоте - это были холодные и сильные удары, и тут же вновь налетали раскаленные волны.
   Вот за спиной его рухнула огромный факел - ветвь, раздробила, унесла в бездну те ступени, по которым он только что бежал. По ногам ударил горячий поток древесный соков. Барахир зацепился за впадину на стволе, и, только благодаря ей удержался. Поток прекратился так же неожиданно, как и начался - юноша продолжил свой бег, но он и круга не сделал, как обнаружил, что впереди ступени обрываются - на стволе зиял громадный шрам с почерневшими краями - шрам этот уходил в бездну, откуда вырывались густые клубы темно-серого жаркого дыма.
   Тогда Барахир бросился вверх.
   Там отходила в сторону одна из самых больших ветвей мэллорна, она была много больше моста через Бруиненн
   И Барахир побежал по этой ветви. Он отбежал от главного ствола шагов на двести, когда рядом пролетел дракон, и струя его пламени охватила ветвь впереди Барахира. Сам же дракон, уселся у основания ветви - спиною к Барахиру, и принялся ее пережигать.
   Тогда Барахир увидел летящий двухметровый лист мэллорна. Эти листья и раньше напомнили ему паруса воздушного корабля - теперь чувство это еще больше усилилось - лист плавно плыл по воздуху, и не только не падал, но и поднимался все выше - вверх, где клокотала огненная туча - иная исполинская ветвь, уже полностью объятая пламенем...
   Юноша решил оседлать один из таких листьев и опуститься на нём к земле.
   Лист, который он избрал, был больше иных - трёхметровый. Но пережённая ветвь переломилась у основания, и полетела вниз. Тогда трёхметровый лист, сам отделился от ветви..
   Над Барахиром тучей пылала, кренилась, грозилась раздавить иная исполинская ветвь. Колыбель, оттягивала вниз правую руку, ну а левой он ухватился за основание листа. Как и ожидал он - лист сдерживал быстрое падение, плавно опускался, относя его к востоку.
   ...Лист метался среди потоков дымчатого пламени. Несколько раз приходилось ему накреняться так, что юноша вывалился бы, кабы не вцепился из всех сил в светящую весною поверхность...
   Барахир даже не знал, как далеко осталось до земли, просто, время от времени, из обжигающих клубов, показывался израненный ствол мэллорна. Громадная тень метнулась совсем рядом; одновременно ударила жаркая волна. Лист устремился к земле, крутился, и уже не в силах был выпрямится. Навстречу, рванулся огненный вихрь. Вновь боль, жжение, огненные вспышки - горячий, рвущий легкие дым - не понять где земля, где небо - какое же быстрое падение!
   А потом был страшной силы удар, от которого все тело Барахира отдалось болью...
   
   * * *
   
   Когда Барахир очнулся, он, прежде всего понял, что потерял колыбель с тремя младенцами.
   Много времени он потратил на их поиски, но так и не нашёл...
   Из-за толстых слоев дыма, освещение было сумрачным, никаких цветов кроме темно-серого, чередующегося с бардовыми разрывами. Из мрака выступали контуры плывущих по воде обожженных бревен, а, между ними - тела эльфов и людей. Весь берег озера был усеян телами, и некоторые еще слабо шевелились, еще издавали стоны...
   ...Какое-то время он пробыл в забытьи, а затем, с трудом поднялся на ноги, побрел, покачиваясь, перешагивая через тела, а иногда, спотыкаясь о них...
   Через некоторое время вышел он туда, где деревья еще стояли, только в их кронах клубилась черная гарь.
   И вдруг он услышал голос гнома Антарина:
   - Высоко-высоко, пролетели белые лебеди, и у них была колыбель.
   - Куда они полетели?! Кто эти лебеди?! - воскликнул юноша
   - Если бы ты мог обратиться в орла, то и за несколько дней добрался до их лебединогодома.
   Барахир молвил
   - Я пойду за ними. Я поклялся своей королеве, и я исполню клятву.
   Антарин усмехнулся:
   - Ведь ты не сможешь превратиться в орла и потратишь на дорогу всю свою жизнь, и, как старый разбитый калека приползешь туда. Ради чего? Ради того, чтобы рассказать им, кто они на самом деле?... Там их ждет счастье - многие из живущих здесь позавидовали бы такой судьбе... Мне трудно дышать... Этот воздух, слишком жаркий.
   Лик гнома потемнел, стал подобен изъеденному трещинами камню - Антарин умер.
   
    * * *
   
   На южной оконечности эльфийского леса, возле Бруинненского берега, на поваленном молнией дубе, сидел правитель варваров севера Крун. А перед ним на коленях стоял тот самый человек, который накануне подкупал Маэглина
   Крун рявкнул:
   - ...Ворота не были открыты! Объясни.
   В ответ звучал робкий голос
   - Я не ошибаюсь в людях, правитель. Вчера, он согласился открыть их пред нами ...
   В это время, ряды окружающих его воинов раздвинулись, и стоявший на коленях человек, быстро поднялся, и громко выкрикнул:
   - Это он!
   В проходе появились воины, они за волосы волокли стонущего Маэглина, за ними бежала девочка и, плача, молила, чтобы не делали они ему больно.
   В нескольких шагах перед Круном Маэглина отпустили, и он повалился лицом на землю, кашляя и стеная, девочка обхватила его за шею, и, уткнувшись личиком в плечо, шептала:
   - Не надо, не надо, пожалуйста...
   - Ты хранитель ворот? - спросил Крун.
   Маэглин, выкрикивал:
   - Я теперь, не хранитель! Нет, нет! Отпустите меня! Я ничего не хочу знать!..
   - Маг! - точно плетью стегнул Троун.
   Вперед вышел старик с очень вытянутым, морщинистым лицом, и белесыми зрачками.
   - Пусть он зовет повелителя пламени! - повелел Троун.
   Маг смотрел на него слепыми своими белками, и голосом в котором ни какого чувства не было, прохрипел:
   Повелитель огня занят. Он рубит древо...
   Пусть он позовет его. - повторил Троун. - Я не стану ожидать пока Огонь сделает свое дело. Мы на войне и должны действовать слажено...
   Тогда маг положил руку свою на голову Маэглина, и трескучим голосом стал читать заклятье, столь же страшное как голодный вой февральского ветра.
   Маэглин вскинул голову, затравленно оглядываясь, попытался вскочить, но длинная кисть мага с такой силой давила на его затылок, что он даже и с коленей приподняться не смог.
   Девочка все обнимала его за шею, и с плачем обращалась к Троуну:
   - Не делайте ему больно, пожалуйста!.. Он и так много страдал! Отпустите нас, пожалуйста!
   Троун, смотрел поверх ее, и размышлял вслух:
    -Ты, еще хрупкая, но у тебя от рожденья сердце стальное. Тебе было страшно у реки, мои воины показались тебе чудищами, ты могла бежать. Но ты не бросила эту жалкую мышь... Также не бросишь ты и друга в беде... Ты пойдешь с нами - из тебя выйдет хорошая воительница...
   - Отпустите же его! - плакала девочка, но Троун не отвечал ей.
   Пение мага вдруг оборвалось на самой высокой, пронзительно ноте, и он отступил от Маэглина. Глаза Маэглина вырвались из орбит, он схватился за горло, хотел повалиться на землю, но не смог - казалось, некие невидимые цепи удерживали его. Он еще пытался взмолиться о пощаде, но тут горло его передернулось, точно вывернулось наизнанку - и он понял, что изливает из себя
    звуки, столь жуткие, столь оглушительные, похожие на громовой рокот, что не один человек не смог бы издать подобных.
   Воины стояли, зажав уши, и опустив головы, Крон смотрел на бесчувственное лицо мага, а девочка, пронзительно, тонко кричала, но не отбегала от Маэглина, держала его за плечи.
   Наконец Маэглин повалился на землю. Он не чувствовал ничего, кроме того, что из горла у него идет кровь, да еще то, что держат его за шею две воздушные ручки, да льются по плечам его теплые слезы.
   - Он не принял вызов... - ничего не выражающим голосом изрек маг.
   Он должен был рубить дерево, после того, как ушли мы. - говорил Троун. Потом обратился к девочке, которая все обнимала Маэглина:
   Я не хочу знать твоего имени. Оно, все равно, как воск - мягкое и расплывчатое. Такие имена только у слабых. Запомни: теперь ты Аргония - "Пламень разрывающий камни" . Теперь повтори.
   Маэглин пытался сказать что-то, но лишь беззвучно, выплескивая кровь, открывал рот - отныне он был нем.
   Некоторых воинов это зрелище заставило усмехнуться - им то доводилось смеяться и над куда более жестокими вещами.
   Отпустите его! - молила девочка.
   Сначала ты повторишь свое новое имя, а потом - пойдешь с нами. - изрек Троун. - А трус будет утоплен в реке...
   Отпустите его, иначе я никуда не пойду, и имени этого не повторю! - с неожиданным гневом выкрикнула девочка
   Упрямая, если ты будешь противиться - его ждет казнь на три недели, по нашему обычаю. Рассказать, что это за казнь?
   Нет! - с рыданьями выкрикнула девочка. - Я Аргония, я пойду с вами, но, только не делайте ему плохо! Он очень несчастный! Да разве же можно человека топить! Ведь, он живой!..
   Двое здоровых воинов лишь с трудом смогли оттащить ее от Маэглина. Причем, одному из них она вцепилась зубами в запястье - да сильно, до крови. Воин со замахнулся своим кулачищем, но Крун остановил его:
   Не бей. Ее ждет иное воспитанье.
   Воин безропотно повиновался. Выдернул от Аргонии руку...
   Ну, вот ты и испила своей первой крови. - усмехнулся Крун, но лик его оставался, суровым. Он кивнул на Маэглина. - В реку его!
   Маэглина повалили на землю, стали вязать, и тогда он, понимая, какая участь его ждет, стал извиваться по земле - и все это в полной тишине, хотя глаза его были выпучены, а рот широко раскрыт. На голову ему накинули мешок, и туго перевязали верёвкой вокруг груди, затем, бешено извивающегося и безмолвного, понесли к Бруиненну...
   Все это время, из леса доносились резкие удары - то Барлог, проложив за собой по лесу горящую просеку, прошел к стволу Мэллорна, и рубил его теперь, свой бордовой плетью.
   И вот древо, взраставшее в этих местах с первых дней, и помнящее небеса на которых не было ни Солнца, ни Луны - пало, и стремительным было то падение. Барлог хотел отскочить да не успел - хлынувшая из переломленного ствола река янтаря и лазури, как смола сковала его движенья, а потом ствол всей своей массой рухнул на огненного демона, вжал его в землю, раздавил.
   
    * * *
   
   Барахир выбежал к берегу Бруинена, и тут заметил, что в воде, плывет, отчаянно извиваясь, связанный человек, с мешком на голове...
   Через пару минут, в густой тени под мостом, окруженный гулким эхом его сводов, стоял над Маэглином Барахир. Он не испытывал к Маэглину отвращения - в каком-то сердечном прозрении, почувствовал он боль этого человека; почувствовал, как несчастен был он...
   Вот Барахир наклонился, перерезал путы, но Маэглин не бросился бежать, а все смотрел на своего спасителя.
   Некоторое время они уставшие, измученные просто сидели на берегу и ждали. Но вот начал нарастать гул голосов, и уже можно было разобрать отдельные слова:
   ...Проклятый городишко!.. Жителей немного было, а дрались как волки! А взять то и нечего - золота и камней почти нет!..
   Тут раздался резкий голос Троуна:
   - Долго молчать будешь, Аргония? Расскажи о себе.
   И вот плачущий голос девочки:
   - Зачем вы его в реку бросили?! Вы злые! Ничего не стану вам рассказывать...
   
    * * *
   
   Три младенца, сыны короля Хаэрона, проснулись.
   Они лежали в своей колыбели, а её держал в клюве лебедь, голова которого размерами едва ли уступала человеческой. Малыши долго любовались его глазами, и улыбались. У лебедя глаза сияли добром, материнской лаской к ним.
   И не знали младенцы, что вокруг свищет ледяной ветер, а далеко внизу тянуться снежные поля - холодные и безжизненные.
   
   
    
   ГЛАВА 9
   "В СРЕДИЗЕМЬЕ!"
   
    ; В приёмном покое нуменорских королей адмирал Рэрос стоял перед Тар- Минастиром и говорил ему:
    - Я должен найти его...
    - Сына?
    - Ты сказал - сына? - переспросил Рэрос. - Нет - он мне не сын. Я знал Умарта добрым юношей, пылким и творческим человеком, но того, кто совершил это убийство, я никогда не назову своим сыном. Умарта я уже оплакал как мёртвого, а теперь должен отомстить за гибель своей супруги, тому чудовищу, которое завладело телом моего сына.
    - Кто знает, что подтолкнуло его к совершению столь страшного поступка. Я уверен, что он не хотел ее смерти, и страдает теперь не меньше твоего. Рано его еще хоронить - быть может, есть для него спасенье. Мы должны его найти, но не мстить, а постараться понять, помочь...
    - Что говоришь ты? - выдохнул Рэрос и, вдруг, зарыдал. - Простить, понять?!.. - и о после паузы добавил. - Сначала я должен взглянуть в его глаза...
    - Но, я понимаю твою боль - и советую, немного остыть. Его поймают, а потом вы поговорите.
    Но на следующем рассвете по дороге, ведущей на юго-восток, взбивая пыль, устремился одинокий всадник.
   
    * * *
   
    В эти дни над землею Нуменорской развесилась густая темно-серая пелена, из которой лил и лил дождь; не было и просвета в тучах, дороги развезло, а реки текли бурно, и все напевали какую-то задумчивую, глубокую песнь. Леса потемнели, иногда поднимались туманы, да тут же прибивались дождем обратно к земле. В общем, погода установилась совсем не августовская, а осенняя - чего отродясь в Нуменоре не бывало (как, впрочем, и убийства столь чудовищного, о котором теперь знали уже все жители).
    Умарт страдал, не спал ночами, иногда выкрикивал имя своей матери, просил у неё прощенья. У него начался жар. Тьеро боялся за жизнь своего друга.
    В один из этих дождевых дней, в дверь окраинной избы небольшой деревеньки раздался робкий стук.
    Открыла хозяйка - румяная и полная женщина, от которой пахло душистым караваем, и которая сама на каравай походила.
    На пороге она увидела гостей, бедственное положение которых было столь же необычайно для Нуменора, сколь и шумящий за их спинами дождь.
    Один бледный юноша, поддерживал другого, которого хозяйка вначале, из-за пробившихся седых волос приняла за пожилого человека.
    Но первый юноша (это был Тьеро) представился очень вежливо, и сказал, что спутник его захворал, и нужен ему небольшой отдых, на это Умарт слабо зашептал:
    - Нет, нет - мы должны идти вперед. Ты знаешь, где наша цель... И не давай мне заснуть...
    Тут Тьеро, прямо на глазах хозяйки, и вышедшего ее супруга, принялся убеждать:
    - Ты совсем ослаб. У тебя озноб, горячка. Нам необходим хоть небольшой отдых
    Умарт хотел было что-то ответить, да только стон вырвался - он впал в забытье.
    Больного внесли в дом, а тут выяснилось, что с ними еще три малыша. Их тоже внесли в дом, положили поближе к камину. Из детских горниц выбежали несколько мальчиков и девочек, столпились около люлек, ласкали малышей, и вскоре те стали смеяться.
    Тут, казалось бы, странное дело: все жители Нуменора, в том числе и приютившие Умарта и Тьеро, знали не только про убийство, но и про то, что убийца бежал с тремя малышами. Вот, появляется некто со страшным лицом и с тремя малышами - неуместно ли тут предположить, что убийца забрел к ним в дом?
    Однако, надо знать этих простых нуменорцев, чтобы понять, почему они даже и не подумали об этом. Подозрения в убийстве, свойственно обществу, где убийство совершается часто, где это какая-то чудовищная норма существования - для Нуменора убийство было неестественно, а потому - крестьяне сказали бы, что видели убийцу, не иначе, как в том случае, если бы над их домам пролетал многоглавый дракон, да нес в своих когтях колыбель.
    Через несколько часов вся крестьянская семья, а также Умарт и Тьеро, сидели в большой горнице, за столом, на котором уже дымился пирог, подобного которому "нигде было не отведать". Пирог был такой высокий, что и непонятно было, как его сразу можно съесть, даже и большой крестьянской семьей, вместе с голодными гостями. Крестьянские детишки весело переговаривались, а две девочки не отходили от малышей - показывали им своих куколок, а те тянули к ним свои ручки, и смеялись.
    - Что же - вижу я, понравился вам, мой пирог, - говорила хозяйка. - Вот нашему больному самую хорошую часть, - и она отрезала, подала Умарт вершину пирога...
    Всем досталось по большому куску пирога - накормили и малышей. Никто и не заметил, насколько действительно, были эти куски велики.
    Было очень вкусно. Даже и Умарт, который в последние дни не притрагивался к еде, наелся досыта.
    Потом хозяин заявил:
    - С дальней то дороги вы, наверно, устали. Оно и понятно. Надобно бы вам отдохнуть.
    - Нет - не надо, - голос у Умарт был совсем слабым; неуверенным.
    И тут, неожиданно, на всех такая сонливость напала, что, где они были там и заснули.
    Умарт повалился рядом с пламенем, так что языки его, в любое мгновенье могли обвить юношу...
   
    * * *
   
    Умарт увидел, как по утренним улочкам спящего Арменелоса мчится одинокий всадник. Вот он приблизился, и Умарт узнал своего отца. Лицо его было сосредоточенно, словно бы каменной маской покрыто, но в глазах - боль.
    На ухо шептал ему вкрадчивый голос ворона: "Матушка простила тебя, но отец, к сожалению, никогда не простит... Хотя, быть может, со временем... но не сейчас - это точно. Он, ведь, специально бросил все, затем лишь, чтобы поймать тебя..."
   Нет - я не смогу! Я не выдержу этой встречи! - выкрикнул Умарт, и ужасно было его чувствие.
   Как только проснешься, седлай моего Сереба. Не забудь братьев своих...
   А что же делать с Тьеро? Для него ведь нет коня... Быть может, выменять на что у крестьян...
    Голос ворона стал удаляться, и вскоре исчез
   
    * * *
   
    Умарт очнулся, и, выглянув в окно, обнаружил, что наступило уже утро - серое, ветреное; водные змейки струились по стеклу, и от опадающей беспрерывно дождевой массы шагах в двадцати все размывалась; видна была покрытая лужами да ручейками дорога.
    Почувствовав его пробужденье, зашевелились, заплакали, пока еще тихо, младенцы. Одновременно с тем, с улицы стал нарастать лошадиный топот...
    Тогда Умарт подбежал к колыбели, подхватил ее - согнувшись от тяжести, едва смог донести до двери, а младенцы плакали все сильнее; тянули к нему ручки. Умарт пришлось поставить колыбель на пол. Он распахнул дверь на улицу. Топот всадника все приближался.
    Умарт оглядел деревенскую улочку: пока никого не было видно. Склонился, поднял колыбель - тогда пошевельнулся во сне, позвал его по имени Тьеро. Младенцы раскричались в полную силу.
    Под дождем, едва держась на ногах на размытой земле, заковылял он, как мог быстро со своей ношей, к стойлам.
    Топот все приближался - вот, со стороны леса, на дороге появился всадник...
    Умарт замер на мгновенье, а потом, выкрикнул какой-то жуткий звук, ибо, показалось ему, что тот всадник - его отец.
    Вот и стойла - пока он возился с засовом, пока открывал тяжелую дверь, всадник оказался уже совсем близко и Умарт понял, что не успеет. Смерть не страшила юношу, но вот увидеть лицо отца, услышать хоть одно слово - это было жутко.
    Колыбель он оставил возле двери, сам бросился в стойла - подхватил под узды Сереба; вывел его под дождь.
    А всадник был уже рядом - шагах в двадцати, в десяти... Умарт закрыл лицо руками, и взвыл:
    - Да не убивал же я ее! Не мучьте же меня больше!..
    И он выпустил Сереба, повалился лицом в грязь, зажал уши руками - лишь бы только не слышать, этого топота... Он впивался лицом все глубже и глубже в грязь, жаждя, чтобы она сомкнулась над его головою...
    Умарт все ждал, что его схватят, на ноги поставят, и он сжимал голову, и хрипел в грязь: "Не надо, не надо, пожалуйста... Она же простила меня!"
    А потом - очнулся, услышав какой-то звук, вскинул голову, и увидел, что - это Тьеро выбежал на крыльцо, оглядывает дождем заполненную улицу, зовет его по имени - вот увидел, даже и не узнал сразу - настолько Умарт был похож на какую-то из грязи вылепленную форму, но потом к нему бросился.
    - Подожди! Куда же ты?! Стой! Я, все равно, от тебя не отстану! Слышишь?! Друг ты мне или же не друг?!
    А Умарт, с необычайной силой, одним рывком, взгромоздил колыбель на спине у Сереба; затем, сам туда запрыгнул, да и закричал:
    - Ну же - вперед! Неси! Неси!
    Сереб метнулся на улицу, но Тьеро прыгнул ему наперерез. Он хотел поймать коня под узды, однако, тут Умарт отпихнул его ногою, и с яростью зашипел:
    - Не смей меня преследовать! Прочь! Оставайся здесь!..
    Тьеро бросился в стойла, и даже не подумав, как отнесутся радушные хозяева к пропаже лучшего своего коня - через несколько мгновений несся вслед за своим другом по деревенской улице.
    В эти мгновенья Умарт склонился над маленькими, рыдающими братиками своими - он сам бы заплакал, да не мог - слез не осталось. А вокруг проносился дождь, отлетали какие-то туманные образы - вот обогнал он того всадника, которого принял за своего отца и даже не заметил...
   
    * * *
   
    До самых сумерек гнал Сереба Умарт, не видя ничего вокруг - содрогаясь от бьющейся изнутри боли. Но вот сильно раскричались малыши, да и конь остановился...
    Умарт понял, что малыши хотят есть. Измученный, поседевший юноша шептал им:
    - Где ж я вам еды то достану? Вам то что надо - молоко?..
    Он огляделся по сторонам, и обнаружил, что Сереб остановился на лесной тропе. Черными колоннами поднимались древесные стволы, между них, черной, толстой паутиной провисали ветви, а дальше - сгущалась ночь. Дождь прекратился, однако, небо оставалось завешенным облаками; с ветвей капало, было прохладно, свежо. За криками младенцев ничего не было - лес безмолвствовал и, казалось, внимательно разглядывал Умарт, шептал:
    - Вот что, Сереб, беги - найди еду и для них, и для себя...
    Сказав так, Умарт спрыгнул на землю. Он намеривался снять колыбель, однако, он поскользнулся, а, когда поднялся на ноги, оказалось, что конь уже убежал.
    Нахлынула тишина. Как отчетливо слышна в этой тишине, короткая песнь каждой капельки, которую не могла удержать ветка. Но и капель вскоре затихала.
    Умарт стоял, не смея пошевелиться, и вскоре понял, что деревья зовут его. Он сделал несколько шагов. Вот подошел к какому-то черному стволу. Ничем не примечателен был этот ствол - обычный, еще довольно тонкий, а в темноте и не разобрать было, какое это дерево.
    Но, как же хорошо, как же тепло стало рядом с этим стволом Умарту! Он обнял его, прильнул в поцелуе, и стоял так неведомо сколько, с наслажденьем вбирая в себе эту тишину, любуясь темной неизменностью между стволами - и радовался, что так тихо, что никто ничего не говорит....
    Он шептал в душе: "Ах, как же хорошо... Но, неужели мне придется возвращаться; вновь видеть людские лица, слышать голоса. Пожалуйста, дай мне сил стоять здесь и год, и два - только бы не возвращаться..."
    Так прошло, должно быть, с полчаса, и тогда Умарт вспомнил, что за его спиною тропа, что по ней могут пойти люди - и он ужаснулся, что может услышать человеческую речь...
    Очень медленно, он стал отступать в лесную глубь. Он старался ненароком не наступить на какую-нибудь веточку, и, действительно - это ему удавалось.
   
    * * *
   
    Целый день Тьеро гнал коня. Несмотря на то, что к вечеру дождь прекратился, дорога была так сильно размыта, что никаких следов от коня Умарта не оставалось. Уже в темноте, почувствовав, как хрипит од ним конь, какой жар от него исходит, Тьеро сжалился над бедолагой...
    С одной стороны от Тьеро темную стеною поднимался лес, с другой - серело поле. Позади, над полями, над лесами, едва различимое, виднелось сияние, того бело- серебристого цвета, которое дарит земле звездное небо. Оно проходило через облачный покров, с вершины Менельтармы.
    И тогда Тьеро услышал приближающийся топот. Вот, словно серебристая нить, среди трав мелькнула.
    - ...Да это ж Сереб! - воскликнул Тьеро, и уже во всю силу закричал. - Умарт! Стой!
    Видя, что Сереб не останавливается, он крикнул своему коню:
    - Ну, будь добр, собери силушку - поскачи еще за ним!
    Конь издал какой- то недовольный звук, после - метнулся за Серебом.
    Сереб полетел по едва приметной тропке, в лес. И еще Тьеро заметил, что на нем не было Умарта, но только колыбель, над которой разливалось едва приметное сияние...
   
    * * *
   
    Перед Умартом открылось маленькое озерцо, в центре которого, черной пастью вздымалась коряга. Корни мокрыми змеями извивались у берегов, протягивались в озерную бездну, над которой плавно сгущался туман.
    Некоторое время Умарт просто стоял на берегу, наслаждался тишиной, а потом услышал приближающийся топот копыт и ужасе зашептал:
    - Неужто мой отец?!..
    И Умарт бросился в озерцо. Он стремительно поплыл и вот уже оказался рядом с черной, так похожей на пасть корягой. На берег выбежал Сереб - нарастал топот другого коня. Умарт вжался, в покрытую мхом, мягкую поверхность - тень поглотила его.
    Однако, Сереб и видел, и чувствовал его. Он осторожно, чтобы не потревожить спящих малышей, разлегся в нескольких шагах от водной поверхности; и смотрел своими добрыми очами на Умарта...
    Но вот на берег вылетел другой конь. Наездник спрыгнул с коня, и Умарт узнал голос Тьеро, только облегчения это Умарт не принесло. В голове завихрилось: "Зачем ты здесь?! Не нужны мне ни твои слова, ни твои утешения - ничего, ничего мне не нужно, кроме тишины... Как ты смеешь своим криком эту тишь рушить?"
    А Тьеро звал его по имени, и смотрел прямо на Умарта, хотя и не видел его:
    - Ты где-то там. Я знаю - ты видишь, и слышишь меня. Зачем ты бежишь от меня?
    Умарт ужаснулся от мысли, что ему придется говорить, вспоминать что-то. Он жаждал перенестись далеко-далеко, в самую глубину этого леса, где никогда не наступал рассвет, где никто не нашел бы его; где он мог бы медленно переходить от одного черного ствола к другому и шептать им стихи, все новые и новые.
    И вот Умарт обхватил дрожащими руками, ту часть коряги, которая была под водой, и нырнул.
    Погружаясь все глубже, он испытывал облегчение от того, что не слышит больше голоса, не видит ничего, кроме тьмы. В эти мгновенья он понимал, что никакие образы - будь то образы деревьев, или же какие-либо иные не значат ничего.
    Он продолжал погружаться, а дна все не было. Легкие болели, но за последние дни он привык к боли много большей, чем боль в легких, потому - попросту не замечал ее...
    "Поглоти меня темнота - поглоти в забвение - дай моему измученному духу покоя. Я не хочу ничего, кроме покоя..."
    Вот его лица коснулись водоросли. Хватаясь за их стебли, продолжал он спускаться - он знал, что, как только коснется дна, воздух вырвется из его груди...
    Вот он коснулся дна, и тогда ему стало страшно. Он испугался смерти. Смерть казалась ему бесконечной чернотой, из которой не было выхода.
    Умарт рванулся вверх, однако, руки его зацепились за водоросли - тогда стал отчаянно рваться, запутываясь, как в паутине, все больше и больше.
   
    * * *
   
    Когда Умарт только нырнул - Тьеро услышал всплеск, и тогда сам бросился в воду.
    Он нырнул, держа пред собою клинок - и тот серебряным лучом засиял. Тьеро доплыл до самого дна, и там, увидел темный контур, который едва двигался - водоросли плотно обвили его руки и ноги, глаза были широко раскрыты, но в них была лишь тьма.
    Тьеро перерубил сдерживающие его водоросли. Потом - подхватил Умарта и сильными рывками, стал рваться к воздуху. Тьеро уже сам задыхался, чувствовал, что упускает драгоценные мгновенья.
    Еще один рывок и - он вырвался из воды...
    Туман успел сгустится до такой степени, что ничего кроме не было видно. Благо - озерцо было небольшим и, в несколько гребков Тьеро доплыл до берега. Вытянул следом за собою тело Умарта, сам повалился рядом; тяжело, отрывисто задышал...
    В это время, к нему подошел, улегся в паре шагов Сереб - от коня веяло теплом.
    - Ну, вот... - отдышавшись, шепотом говорил Тьеро. - Едва спаслись... Это ж надо - какое-то маленькое озерцо, едва нашей гибелью не послужило...
    И тут, не получив ответа, он взглянул на своего друга, и обнаружил, что тот лежит мертвым, а из уголка его посиневших губ толи кровь, толи темная вода струиться.
    И Тьеро принялся делать все то, что требовалось делать, когда человек нахлебался воды
    Наконец Умарт закашлялся, и вода толчками стала вырываться изо рта вода.
    Когда Тьеро убедился, что Умарту больше не грозит смерть, и его друг просто спит, сам он почувствовал сильную усталость и расположился на ночлег.
   
    * * *
   
    Тьеро проснулся, в самую глухую ночную пору. Сереб и Умарт, безмятежно спали, но вот из самой гущи тумана выступил контур белого единорога, и молвил какое-то мелодичное слово, от которого и Сереб, и Умарт открыли глаза.
    Затем, так плавно, словно бы и сами они были порождениями тумана, вытянулись навстречу этому единорогу. Умарт взобрался к нему на спину; ну а Сереб пошел рядом.
    Не успел Тьеро и опомниться как туман уже поглотил их. Тогда юноша бросился следом, ступил в эту перину и... до груди погрузился в холодную озерную воду.
    Уж он хотел плыть следом, как окликнул его голос, который был подобен нежному поцелую, теплом его объявшим:
   Зачем же тебе студится?.. Их - не догнать, а там, где они теперь, им так хорошо, как никогда здесь не было...
    Тьеро оглянулся и увидел, как из одного туманного стяга вышла дева, с платьем столь же светлым, как и туман, и с лицом столь же прекрасным, как и голос.
    - Где он? - был первый его вопрос, когда он выбрался на берег и оказался в двух шагах от красавицы.
    - Он - в моем королевстве. В королевстве сладких грез...
    - Но - зачем? Вы что - хотите усыпить его?
    - Он уже спит...Ему нужен долгий, долгий покой. В волшебных грезах излечится его дух.
   Вы зачаровали его!..
   Конечно, - спокойно ответила дева. - Пришлось бы его долго уговаривать и убеждать. Он бы стал раздумывать, терзаться, а зачем ему, и так уже истерзанному это нужно?.. Почему ты не хочешь довериться мне, почему ты везде хочешь увидеть Врага?..
   "Вот что - Враг! Да - возможно, именно от него все это исходит. Этот туман, нежный голос - все это похоже на наваждение..." - рассудив так, Тьеро говорил:
   Если вы действительно хотите нам добра - верните Умарта. Я требую, чтобы вы вернули Умарта!
    Тогда ладонь девы легла на плечо Тьеро и стала точно каменной, впилась в него ледяными пальцами да с такой силой, что затрещали у несчастного кости.
    Тьеро попытался вырваться, да не тут то было - другое его плечо так же было сжато каменной ручищей.
    Прекрасное лицо девы стало преображаться, светлые черты скрутились и потемнели; в глазах налились два вращающихся бардовых ока, черные морщины, словно трещины рассекли похожую на пергамент плоть.
    Неожиданно жуткое это лицо вытянулось и вцепилось клыками Тьеро в горло - страшная боль, подобной которой никогда он не чувствовал, заполнила сознание юноши, и голос хрипел, врывался в раздираемое горло:
    Откажись от своего друга! Оставь его, и ты получишь блаженство! Откажись немедля!
   Нет!!! - с хрипом смог выкрикнуть Тьеро...
    С каждым мгновеньем уходила из его молодого тела жизнь, а так страстно хотелось жить - видеть что-то новое, влюбляться, творить. То, что рвало его горло, почувствовало это:
   Только оставь своего друга, и получишь все, о мечтаешь! Не хочешь?! Тогда ты, такой молодой, погибнешь сейчас...
   В какое-то мгновенье у Тьеро возникло сомненье...
   Ну же!!! - взвыла чернота. - Соглашайся!
   Тьеро усмехнулся. Изо рта его хлынула кровь, но, все-таки, он смог выдавить:
   Ты, даже, не можешь создать ничего! Образ прекрасной девы ты вырвал из моего сознания! Нет - ты даже и не понимаешь той красоты! Все, что ты можешь - задушить мое тело! Жалкий червь! Ха-ха-ха!..
    Тут раздался треск кости, и мертвое тело Тьеро упало на землю.
   
    * * *
   
    Умарт не помнил, что снилось ему, но какие-то виденья были и, судя по тому, что чувствовал он себя гораздо лучше, нежели в последние дни - виденья те не терзали его.
    Видя только часть неба, которая окрашена была в ярко-багровый цвет молодой раскаленной крови, он позвал своего друга. Он был уверен, что Тьеро ответит; однако, никакого ответа не было.
    Умарт приподнялся и обнаружил, что и Сереба поблизости нет.
    Но каким же зловещим, под кровавыми небесами стал лес! Вот озеро; кажется - это огромная лужа густой крови. Вот деревья - они похожи, на растерзанные, кровоточащие тела. Воздух был тяжелый, как перед грозой, и действительно вдалеке шумно ворочалось что-то громадное.
    Еще накануне, Тьеро жаждал с этим лесом слиться. Теперь он чувствовал себя здесь одиноким, потерянным. Ему до страсти, до боли захотелось увидеть лицо друга, услышать слова - все равно какие - только бы не слышать этой угрюмой, тяжелой тиши.
    Он долго звал Тьеро и тогда, на одну из ближайших ветвей черным пятном вспорхнул ворон, и прокаркал:
    - Неужели ты забыл?.. Иди же за мною, и ты найдешь его...
    Умарт не помнил, как пробирался среди деревьев - но видел только, как перед ним перелетал с ветки на ветки ворон и каркал время от времени:
    - Сюда, сюда - да. А теперь - осторожно - здесь овраг. Неужели, не помнишь?..
    Юноша перебрался через овраг, и все шел, и этот окровавленный лес казался ему теперь ужасающе однообразным, и он сотрясался от одной мысли о том, что может никогда не найти дорогу к людям.
    А потом открылась вытянутая поляна, похожая на окровавленный рубец. Там, среди кровоточащих трав, увидел он недвижимую фигуру, показавшуюся ему такой черной, словно бы выжженной.
    - Ну, что вспомнил? - каркал ворон.
    Умарт легче было смотреть на ворона, чем на этот жуть наводящий контур среди трав:
    - А что я должен вспомнить?!
    - Ну, как же? Ведь, прошлой ночью ты образумился - наконец послушался мудрого моего совета...
    - Что?!
    - Ну - я тебе напомню.
    Ворон взмахнул крыльями, и налетел на Умарта.
    Одно за другим стали появляться в нем воспоминанья. Вот пробуждение во мраке. Он видит пред собою Тьеро - видит его искаженный корыстью лик. Неожиданно понимает, что Тьеро, на самом то деле, злейший его враг. Тогда, выкрикивает ему проклятье, а Тьеро разоблаченный, растерявшийся, пятится во тьму, и хрипит неузнаваемым, злобным голосом, что он найдет еще способ, как рассчитаться с Умартом...
    Тогда Умарт охваченный праведным гневом, преследует его. Долгий бег в черноте, и вот эта поляна - здесь он нагнал противника, и завязалась драка, в которой Тьеро едва не убил его, однако, сам был повержен, когда Умарт свернул ему шею...
    - Нет!!! - отчаянно захрипел Умарт, когда ворон отлетел от его лица обратно, на окровавленную ветвь.
    - Что же нет? Или ты и памяти своей уже не веришь?
    - Этого не могло быть! Я не мог убить Тьеро! Нет - это был не я!.. - Умарт закашлялся.
    - Что же, думаешь - это я принес эти воспоминания? Они ничем не отличаются от иных воспоминаний. Так, ведь?
    - Да, но... - Умарт задыхался от волнения - он еще страстно надеялся, что все образумится, что друг его выйдет на его зов. Ведь - то, что он вспомнил, не могло быть - просто не могло быть!
    А ворон продолжал голосом столь же бесстрастным, как и его черное око:
    - Если ты не доверяешь своим воспоминаниям, тогда ты и впрямь болен. Почему ты считаешь, в таком случае, что было восхождение на Менельтарму, или часы проведенные за чтением древних рукописей? Быть может, все твои воспоминания - навеяны мною? Быть может, ты только что ожил на этой поляне, по моему колдовству?
    - Так было бы легче! Лучше бы и вовсе ничего не было, чем помнить такое!
    - Тогда кто же, по твоему, лежит в траве?.. Думаешь, быть может - призрак? Нет - это тело Тьеро. Подойди же, и убедись, что - это он.
    Покачиваясь из стороны в стороны, Умарт медленно пошел к недвижимому телу. На последних шагах он не выдержал, пошатнулся, упал в траву, и дальше уж только полз, пока не увидел это лицо. Да - это был Тьеро.
    Тогда Умарт вскочил на ноги и, сжавши кулаки, стал надвигаться на ворона.
    - Это ты всё подстроил! Пошёл прочь! Навсегда! Не хочешь?! Ну - убивай меня!
    Ворон издал скрежещущий звук, заменяющий ему, должно быть, смех:
    -Положим, я оставлю тебя, и куда же ты денешься? Ты, ненавидимый людьми, убийца матери, и Тьеро. Хочешь попасть в темницу, чтобы в тебя плевали, смотрели с ненавистью, тыкали пальцем - хочешь просидеть там до скончания своих дней, сгноить своей пламень, когда до свободы истинной теперь совсем немного осталось? Или, быть может, хочешь встретиться со своим отцом? Он, ведь, где-то неподалеку здесь рыщет - чувствует тебя. Отвечай - этого ли ты хочешь?.. Ведь, без моего руководства ты и шагу не сделаешь.
    Как никогда раньше, Умарт чувствовал себя лишь пешкой, которую передвигали высшие силы - ему оставалась только страдать, рыдать, и... продвигаться все вперед и вперед.
   
    * * *
   
    Эта крепость называлась Жемчужный клык. Она красовалась среди скал на восточном побережье, и говорили, что в ясную погоду, с самой высокой из ее башен можно было видеть вершины Синих гор.
    По перламутровой стене Жемчужного клыка медленно прохаживался старец Гэллиос, а, рядом с ним - молодой, полнолицый, рыжебородый капитан Тэллай. Над ними повисло ярко-кровавое небо - то самое небо, под которым страдал, переживая гибель своего лучшего друга Умарт, а отец его, терзаясь не меньше, гнал своего коня в глубину леса, чувствуя, что его сын там...
    С востока наползала грозовая стена, и, хотя была она еще очень далеко, уже слышался беспрерывный ее гневный рокот, виднелись и молнии, беспорядочными нитями протягивающиеся к воде.
   Неладное что-то в этом творится. - говорил Тэллай. - Словно бы небо на нас злится. Эти дожди холодные, да затяжные - для августа дело невиданное. Тут еще небо кровавое, да эта вон - новая напасть. Буря великая будет - несчастны те, кто не успеют достичь берега. Не один корабль пред теми валами не устоит. Ни за что бы не отправился в такую погоду, в открытое море.
   Ну, зарекаться не стоит, друг Тэллай. - с тревогой вглядываясь не на восток, но на запад, где за гребнем холма, ничего, казалось бы не было видно, молвил Гэллиос...
    Издалека донесся тяжелый громовой рокот, и, казалось, что это некая огромная гора рухнула в воды бордового моря.
    Гэллиос вздохнул:
   Умарту тяжело и больно сейчас. Очень больно... Я чувствую его боль - его душа отяготилась еще каким-то злодеянием...
   Еще одно злодеяние... Да его... - Тэллай не договорил - махнул своею сильной рукою.
   Что ж его? - В темницу посадить?.. Убить? - голос Гэллиоса дрогнул. - А вот я одно тебе скажу: ему любовь нужна. Он, ведь, во мраке. Поглощает его тьма... Тэллай - тебе то больно, но твоя боль с его не сравнится; так что - помни одно - что бы не было - слушайся меня.
   Вас то и не слушаться? Вы мудрейший человек в королевстве!
   Тогда держи свой корабль готовым к отплытию.
   
    * * *
   
    Ведомый вороном, Умарт только что вышел из леса, и стоял на его опушке, и видел, кажущиеся бескрайними, багровые поля.
    - Помни - твой отец где-то близко, - каркал ворон. - Говори тише, а, лучше, вовсе ничего не говори. Следуй за мной да побыстрее - этот Сереб остановился возле водопоя, где его может увидеть Рэрос. У нас осталось лишь несколько минут. Скорее же, Умарт...
    Через несколько минут Умарт выбежал к дремлющему среди трав озеру - на берегу его стоял, склонив к воде голову Сереб, а на спине его спали накормленные младенцы.
    При появлении ворона, конь вскинул голову, захрапел, попятились, а младенцы проснулись и зарыдали. Ворон закаркал: "- Скорее! На восток!" - затем, взмыл в небо, где стал едва ли различимой черной крапинкой.
    Умарт подбежал к Серебу, схватил его за поводья, и тут рука его задрожала, а сам он побледнел - стремительно нарастал конский топот; и вот, как близкий гром - голос его отца:
    - Я слышу! Да - это мои дети!..
    Затем, до предела настороженные уши юноши уловили звук вытаскиваемого из ножен клинка. Он попытался забраться в седло, да тут понял, что от ужаса попросту не может.
    Вот на поляну вылетел высокий, широкоплечий всадник. В мгновенье, он соскочил со своего коня....
    В нескольких шагах от Умарта стоял его отец, и с ужасом не меньшим чем сын, смотрел на него.
    - Ты... Ты... - адмирал хотел что-то сказать, да, несмотря на всю свою выдержку, не смог - разрыдался.
    - Отец, - шептал, роняя слезы Умарт. - Я уж не знаю, где сон, где явь - все смешалось, кругом кошмары - не знаю, чему верить... Так хочу вернуться к прежней жизни! Как вспомнишь - парки эти солнечные, звездные ночи, покой, который и не представишь теперь. Спаси ты меня, батюшка, вырви из этого, или - убей. Мне все одно. Лучше даже - убей...
    Рэрос смахнул слезы, постоял некоторое время, потом - убрал меч свой в ножны и сделал несколько шагов к Умарту; зашептал:
    - Я же ненавидел тебя, проклял, я же почитал тебя, как мертвого. Ну, а как заговорил ты, так понял я - несмотря ни на что жив мой сын, и будет ему и излечение. Взбирайся же на коня, и - в Арменелос...
    Умарт сделал к своему отцу шаг - еще мгновенье и бросился бы к нему, но тут с неба, беззвучная, бросилась на них черная тень.
    Никто, не успел опомниться - только младенцы в одно мгновенье закричали сильнее. А черное пятно уже переметнулось на лоб Рэроса - черные отростки протянулись к его пылающим, наполненным слезами и прощеньем глазам...
    Какое-то краткое мгновенье, но вот тень взметнулась обратно к небу, а адмирал заслонил лицо ладонями, пошатнулся, но все-таки устоял - привалился спиною к своему коню, и стоял так, заслонив лицо руками, и издавая болезненный стон.
    - Батюшка, что с вами?! - выкрикнул Умарт, бросился к нему, да тут, на полпути и остановился - увидел, как из под ладоней потянулись, закапали к траве две густые струйки крови.
    Юноша все понял - да тут и зажал свои глаза - только бы не видеть это! Но он видел - все одно видел эти две кровяные струйки. И голос отца слышал:
    - Черно, как же черно! Ничего нет... как же болят глаза!.. Неужто... Что это было?! Умарт, Умарт, взгляни на меня! Где ты, сын мой!..
    А юноша пятился с зажатыми глазами и шептал иступлено:
    -Я не делал этого! Нет! Не делал!.. Да что ж это такое?! Да сколько же можно боли?! Все погибли... я погиб...
    И тут он почувствовал, как на плечо ему уселся ворон, вцепился в него когтями, и закаркал на самое ухо:
    - Хватит же скулить! Ты сам виноват! Он бы, все равно, не отпустил тебя! Я сделал лучшее, что мог - он остался жив, и не будет преследовать тебя! Теперь - на Сереба и - вперед!
    Умарт сделал к отцу своему несколько шагов, но тут на землю между ними вновь уселся ворон, расправил свои крылья, и повеяло от них таким жаром, что Умарт, как ни старался - не мог и шага сделать.
   Прочь, прочь! - каркал ворон. - Забудь про него!
   Отец! - выкрикнул Умарт, и тут, опаленный жаром, повалился в траву - застонал, пытаясь подняться - жар ударил его волною - отбросил в сторону. - ...Батюшка, я с тобою!
    В это время перед Умартом промелькнули черные крылья, и началось карканье: "Ты что..." - однако, юноша не дослушал. Он с яростью, не говоря ни слова, только зашипев змеею, ударил по этому черному пятну кулаком. В ответ его ударило воронье крыло, и такова была сила этого удара, что Умарт попросту перелетел через озеро. Там Умарт покатился в траве. Еще не успел очнуться, а тут - новый удар. Вновь он катится куда-то...
    На груди Умарт сидел ворон. Смотрел непроницаемым оком:
   Что вожусь с тобою - с червем, с жалкой, бесконечно лопочущей по мелочам, слезливой душонкой?! Давно бы бросил бы тебя, да и изгнил бы ты, слабый и некому ненужный. Не жду я от тебя благодарности, знаю, что за истинную дружбу, только ненависть от тебя получу. Но - я верен тебе! А ну встань!..
    Вновь сила превосходящая его собственную вздернула юношу на ноги, и тот увидел пред собою Сереба с колыбелью. Над горизонтом поднималась сплошная, непроницаемая грозовая стена. Черные бастионы беспрерывно озарялись молниями, и, казалось, что тьма эта сейчас обрушиться, поглотит весь мир.
    - Туда! - неожиданно громко и властно прокричал ворон. - Твой путь лежит во тьму. Ты пройдешь сквозь бурю, там, где никто кроме тебя не пройдет! Ты пронесешь с собою трех братьев, и оставишь на этих берегах прошлое! Да - там, куда я тебя веду - прошлое не будет тяготить! На Сереба - скорее!
    Тут только Умарт заметил, что тело коня обвивают некие синие полосы - они с шипеньем вгрызались в его плоть, стягивали мускулы, доставляли ему великие мученья, и заставляли двигаться туда, куда хотел ворон. И Умарта скрутила колдовская сила, бросила в седло - голос каркал в ухо:
   Ты еще будешь радоваться, что я подоспел вовремя! Оглянись- ка!
    Не дожидаясь, пока Умарт повернется - та же сила, которая швырнула его на Сереба, несколько повернуло его тело и голову.
    Теперь Умарт видел, что с запада длинную стеною, гонят своих скакунов всадники - их было не менее сотни. Умарт вновь был развернут в седле навстречу буре. Сереб, против своей воли, вздрагивая от боли, побежал в ту сторону, а ворон все каркал:
    - Что, думаешь - они просто на прогулку выехали?! Это погоня за тобой! Уж будь уверен - в этом Нуменоре, все становится известно сразу! Нигде укрыться - всюду глаза этих ищеек. То, что случилось у озера, увидела какая-то птаха, и вот - донесла... Они в ярости, они хотят убить тебя! Смотри, как коней то гонят, ну ничего - Сереба им не догнать!
    Конь нес его на восток, навстречу буре.
   
   
    * * *
   
    От того озера, где адмирал Рэрос лишился зрения, до крепости Жемчужного клыка на быстром нуменорском скакуне был час стремительного галопа, - Сереб преодолел это расстояние менее чем за три четверти часа.
    В то мгновенье, когда конь пролетел через Жемчужные ворота, и, объятый синеватыми нитями, устремился к морю, словно бы жаждя остудить в нем свой жар - буря была уже совсем близко. Первый вал черной стены уже нависал над крепостью, но это был тот вал, сквозь который еще можно было разглядеть бардовое свечение неба, и который не нес в себе ни дождя, ни молний. Дальше же тьма сгущалась; и видно было, что эта глухая, грохочущая, прорезаемая бичами молний тьма встает до самой воды, вздыбливает воду. Ворон прокаркал:
   Сейчас я покину тебя. Близко этот безумный старик, жаждущий погубить твой пламень...
    Умарт почувствовал жжение на указательном пальце правой руки, и догадался, что там появилось черное око.
    Ворон сильно взмахнул крыльями, и вдруг с какой-то невероятной скоростью бросился в бурю, в мгновенье растворился на фоне грозных отрогов.
    В то же мгновенье синие путы оставили Сереба, и освобожденный конь остановился рядом с набережной.
    Ветер дул беспрерывно, с перепадами - так, словно воздух разгоняло некое холодное все сильнее бьющееся сердце.
    По набережной пробегали матросы, купцы, еще какие-то люди, что-то увозили на телегах в крепость - пристань стремительно пустела; и становилось на ней жутко, одиноко - хотелось броситься за этими людьми, назад, в город - укрыться там в тепле, но Умарт знал, что там его не примут - он закрывал свое лицо рукою, боялся, что его кто узнает, и, в то же время, продолжал оглядывать из-под пальцев пристань:
    На палубе одного из близстоящих кораблей Умарт увидел сразу много человек - все они, среди всеобщего движенья, замерли недвижимые. Причем видно было, что совсем недавно они тоже двигались - переносили какие-то вещи, но теперь так и замерли с этими вещами, сгрудились у одного борта, и, забыв про бурю, смотрели на Умарта.
    Умарт услышал он перестук копыт - все ближе, ближе - как же стремительно они скачут!
    Умарт безумно оскалился:
    - Не дамся!
    И так тяжко ему стало, что он бросился бы в воды, да и поплыл бы навстречу буре, сколько хватило у него сил. Но тут из этой застывшей в напряженном созерцании палубы, выделилась одна фигура, более высокая, чем иные. Этот, усеянный звездами плащ, этот колпак с солнцем и с месяцем, ни с чьим нельзя было спутать. Сильный голос Гэллиоса плыл над грохотом волн:
    - Скачи на палубу! Скорее, здесь ждут тебя!
    - Ждут, конечно... - процедил Умарт, однако ж, погнал Сереба именно к этому кораблю .
    Вот деревянный мостик; в окончании - стоит старец, манит его, а рядом два матроса, которых Умарт знал, так как они были из команды его друга, капитана Тэллая - они готовились откинуть мостик, как только Умарт пролетит на Серебе.
    Сереб пролетел на палубу, матросы убрали мостик, и корабль отшвартовался.
    Преследователи и не думали отступать - на своих конях они влетали на палубы соседних кораблей, там хотели перескочить сразу на палубу отходящего судна, однако - их кони заупрямились, испугавшись брызжущего чернотою разрыва между палубами - тогда наездники спешились, приготовились уж сами перепрыгивать, да тут вышел вперед старец Гэллиос и закричал им:
    - Вы знаете меня, и должны повиноваться! Оставьте Умарта - он должен сейчас уплыть к берегам Среднеземья, со мною!
    Лица преследователей так и пылали гневом - несмотря на уважение к Гэллиосу, которого в Нуменоре почитали третьим после короля и адмирала, они едва себя сдерживали, а главный среди них - могучей нуменорец с разгоряченным лицом, с пылающими яростью глазами кричал:
    - Вы не знаете, что он натворил! Его ждет кара! Немедленно выдайте - это самый мерзкий из всех преступников!..
    - Я говорю вам - оставьте, - спокойно отвечал Гэллиос.
    Иные преследователи наперебой закричали:
    - Да это и не Гэллиос вовсе!.. Видели ворона - вот он то и принял облик мудреца!.. И весь корабль колдовской - все они в заговоре!.. Держи их!..
    Но было уже поздно - корабль, именуемый Жемчужиной", отошел от этих бортов - тут же опустились в воду весла, и стремительно направился к выходу из бухты.
    Старец Гэллиос говорил сильным голосом:
   Не преследуйте Умарта, потому, что вы не можете ему дать ничего, кроме ненависти. Он, ведь, не пропащий человек, он страдает, мучается так, что никто из вас и представить не может - через любовь, да через ученье, найдет он дорогу к спасению. Он станет моим приемным сыном...
    На это с палубы незамедлительно выкрикнули:
    - Тогда берегите свои глаза; ведь, настоящему своему отцу он их выцарапал!
    Услышь эти слова Умарт, он застонал бы, как от удара плетью, но он не мог их услышать, так как пребывал в забытье. Если бы, когда в глазах его потемнело, он не успел ухватится за поводья Сереба, так расшибся бы об палубу - ведь, никто не поспешил к нему на помощь. То место, где лежал этот юноша с седыми волосами, обходили стороною - старались даже не смотреть на него, как на что-то режущие глаз своей мерзостью.
    "Жемчужина", тем временем, достигла выхода из бухты, и пред нею раскрылось море - зрелище было жутким! Казалось, что на них движется высотой во все небо черный вал; ветер дико свистел, поднимались, разбивались и уже перехлестывались через косу волны, а, ведь, это было еще только предвестием настоящей бури!
    А Гэллиос говорил матросам тем спокойным голосом, которым говорил он всегда, даже и в минуту величайших опасностей:
    - Не один корабль не пройдет через это ненастье. Не один - кроме "Жемчужины". С нами силы, они кружат над этими мачтами - там и тьма и свет; все перемешалось, и много чего вам предстоит увидеть, пока не ступите на землю Среднеземья. Но те, пока незримые вам силы, пронесут корабль через бурю. Так суждено...
   
   
   
    КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ