<<Назад
   
Одинокая Берёза
(версия 2006 года)


   
   
    ГЛАВА 1
   "РАЗЛУКА"
   
   В один солнечный апрельский день на берегу реки Сестры, прислонившись к стволу одинокой берёзы, стояли, взявшись за руки, юноша и девушка, которым было по пятнадцать лет.
   Недавно они бежали наперегонки от своей деревни Яблоневки, до одинокой берёзы.
   Марья (так звали девушку), успела-таки добежать, дотронуться до белого ствола на одно мгновенье раньше Вани.
   Теперь Ваня смотрел на Тёмный лес, который стеной высился за сияющим лугом на противоположном берегу Сестры. Деревья там росли древние, массивные и лишь в первых рядах окрасились они весенними красками. Но дальше угадывалось что-то мрачное, тёмное.
   Поговаривали, что в глубинах Тёмного Леса всякой нежити больше, чем обычных зверей...
   И вот Ваня сказал:
   - Марья, я вот что надумал - пойдём в Тёмный лес. Ты представь только - сколько чудесного мы там увидим! И никто ничего не узнает. Мы же не на целую ночь туда идём. Час или два, самое большое - три, погуляем, и возвратимся.
   Марья ответила:
   Хорошо. Раз ты идёшь туда, так и я с тобой. Только как мы на тот берег переправимся?
   Ваня предложил:
   Прыжками, по льдинам переберёмся.
   Откуда-то с верховий Сестры, ещё приплывали довольно крупные ледовые глыбы. Тёмные, обточенные водой - они были ненадёжной опорой, постоянно покачивались, некоторые даже и переворачивались.
   Ваня шагнул к воде, и, выбрав льдину, прыгнул на неё. Но Марья вырвалась вперёд, и первой оказалась на этой льдине. Юноша же упал, ударился коленями о край - Марья поддержала его...
   Летом ширина Сестры не превышала тридцати метров, однако теперь река разлилась едва ли не на пятьдесят метров и двигалась куда быстрее, нежели в летнюю, умиротворённую пору...
   И двух минут не прошло, как они выпрыгнули на противоположный берег, и, взявшись за руки, направились к Тёмному лесу.
   Вот Марья и Ваня вошли в густую, сразу холодом их обдавшую лесную сень...
   Как и следовало ожидать, тени с каждым шагом сгущались, а под ногами хрустело что-то холодное, тёмное - если это и был снег, то такой снег, который уж неведомо сколько времени не таял. Было холодно и очень тихо - после наполненных птичьими переливами полян и весёлого говора ручейков - эта тишина давила...
   А потом, из-под нагроможденья корней, прямо под их под ноги выскочил золотистый, переливчатый шар. Ребята отпрянули, крепче схватились за руки, а шар медленно покатился - за ним оставалась тоненькая светящаяся, путеводная нить.
   Марья и Ваня переглянулись, и поспешили за шаром.
   Путеводный клубок стал разрастаться, и обратился в сияющую сферу, метра в два высотой. Сфера покатился быстрее, а ребята, держась за руки, старались от неё не отставать...
   Марья и Ваня не заметили, когда перестали воспринимать окружающее, когда их взоры полностью растворились в колдовском сиянии сферы...
   Когда они вдруг остановились, то оказались настолько утомлёнными, что сразу же у них подогнулись ноги, и они, часто и глубоко дыша, опустились на холодную, покрытую смерзшейся, тёмной коркой землю. Некоторое время сидели, схватившись за бока, тяжело дышали.
   Наконец немного пришли в себя, огляделись - кругом была темень, из которой выступали чёрные стволы деревьев. От сферы остался похожий на затухающую горстку углей шарик. Этот шарик замер в нескольких шагах от них, и исходили от него звуки, похожие на зловещий смешок.
   Затем шарик перепрыгнул через корень, и покатилась дальше.
   - Что ж - пойдём и мы за ним, - сказал Ваня. - Ведь всё равно самостоятельно дорогу к дому нам не найти.
   И они пошли дальше...
   Сгущался туман - он не был совсем тёмным; в нём медленно проплывали какие-то тускло-багровые огни...
   Наконец туман сгустился настолько, что на расстоянии трёх шагов уже совершенно ничего нельзя было разглядеть.
   Теперь их вела лишь одна, правда довольно крупная искорка - она перепрыгивала с коряги на корягу - коряги эти выступали из тьмы под ногами, и, когда на них ступали - сильно качались; так что немалых усилий стоило сохранить равновесие. Между корягами клубилось тёмно-серое марево, и, казалось - скрывает оно бездонную пропасть...
   Затем начал дуть беспрерывный, и довольно сильный, по-зимнему морозный ветер - он постепенно сметал туман, и когда всё было открыто, из Вани и из Марьи вырвался крик:
   - Кикимора!
   У кикиморы было множество длиннющих, хватких, мускулистых рук, заканчивающихся полуметровыми пальцами. Один глаз кикиморы топорщился мутной, чёрноватой плёнкой, другой был скрыт длинным веком, похожим на водоросли.
   Марью и Ваню схватили две ручищи, обвились вокруг тел полуметровые пальцы, сжали так, что рёбра затрещали. Задребезжал пронзительный голос чудища:
   - Терпеть я не могу вас, людишек, но люблю над вами позабавиться - поглядеть, как вы мучаетесь, да всё одно - от судьбы не убежите... А-а - вздрогнули - значит, уже знаете, о чём я говорю?! О разлуке! Хотите ли увидеть своё будущее?
   Вот поползло вверх сотканное из слизистых водорослей веко, стал открываться второй глазище - и, раз взглянув на него, Ваня и Марья поняли, что уже не могут отвести взоров...
   
   * * *
   
   Завыл зимний ветер, сомкнулась мгла, а в этой мгле понеслись стремительные, безжалостные полчища снежинок; закрутились вихрями, голодными, призрачными волками завыли.
   Куда ни глянь - окутанное мглой поле. И неведомо как далеко оно, снегом заметённое, тянется. Низко-низко над головой летят изодранные, клубящиеся тёмные тучи, стонут: "Весна никогда не придёт!...".
   Вот из тёмного марева медленно выступила согбенная фигура.
   Это древний, иссечённый морщинами старец. Его губы разжались, и вырвался из них стон:
   Марья! Где ты?
   Ваня, и Марья поняли - этот умирающий, измученный, отчаявшийся старец - это был Ваня...
   
   * * *
   
   Ваня почувствовал, что стоит на коряге, и тут же обняла его, освобождённая от ручищи кикиморы бледная, тяжело дышащая Марья.
   Кикимора с громким всплеском погрузилась в болотные глубины; и ребята, только уцепившись за наросты, которые выпирали из этой коряги, смогли удержаться.
   Вдруг донеслись зовущие крики.
   - Так это ж наши, домашние... - вместе выдохнули Ваня и Марья.
   Ваня из всех сил закричал в ответ - и тут, казалось, вся тьма разорвалась радостными голосами; среди которых выделился материнский крик счастья...
   Тёплый свет факелов разлился в мареве; вот голоса знакомые:
   Ну, куда ж вас леший то завёл?!
    Дальнейшее Ваня вспоминал лишь с трудом, урывками, как вспоминаются ночные виденья...
   
    * * *
   
   Прошло несколько месяцев.
   Ваня проснулся, открыл глаза и первым делом обнаружил, что солнце уже во всю светит на улице. Через распахнутое настежь окно в комнату долетали привычные звуки: кудахтали куры, где-то в отдалении мычали коровы, доносилось похрюкивание поросят, размеренно постукивала копытами лошадка. Прямо за окном цвела зеленая яблоня, с который каждый год собирали большой урожай яблок.
   Это был солнечный летний денек, свежий воздух был наполнен благоуханием молодых цветов, в воздухе носились птицы и махали разноцветными крылышками бабочки.
   Ваня оделся, прошёл в большую горницу завтракать. А там его уже ждали отец и мать. Заговорил отец:
   - Ты, верно, помнишь, я тебе еще вчера говорил - рыбы много привалило. Так вот, мы деревней собрались и уже обо всем договорились - завтра везем в город лишнюю рыбу торговать. Думаю тебя с собой взять. Для тебя это полезно будет - в городе много разных чудес, много диковинок. Завтра, значит, с утра по реке сплавляемся.
   Стараясь скрыть своё счастье, Ваня спросил:
   - А кто плывет?
   - Я, еще девять мужиков, у пятерых поплывут жены.
   - А я с вами плыву, - печально улыбнулась мать Вани, - я отродясь в стольном городе не бывала, и не хочу в тамошнюю суету погружаться. Лучше дома вас подожду...
   Отец продолжил:
   - Еще Володя, твой друг.
   - А Марья? - вырвалось у Вани, когда он допил третью кружку молока и почувствовал, что его живот набит до отказа.
   - Николай-кузнец, отец Марьи, вряд ли разрешит своей дочери плыть в город. Ведь сам он здесь остаётся.
   - Ну ничего, ведь я ненадолго уплываю, - улыбнулся Ваня.
   
   * * *
   
   Наступило утро следующего дня. День обещал быть солнечным, но пока над Сестрой стелилась туманная дымка.
   Прощались тихо, желали отплывающим удачи, делали заказы, что купить на базаре...
   Пришла и Марья. Она поманила Ваню, и они отошли в сторону. Туман отгородил их от других:
   - Вот возьми, - сказала Марья, и протянула Ване платочек, вышитый золотой нитью, на нем была изображена одинокая береза. - Я его этой ночью вышила, пусть он будет с тобой как напоминание обо мне. Я буду ждать тебя...
   Послышался окрик:
   - Иван! Где ты?! Мы уже отплываем!
   Ваня чмокнул Марью в щеку и крикнул на бегу:
   - Жди, вернусь, обо всем расскажу, подарок привезу...
   Потом попрощался с бабушкой и дедушкой и запрыгнул в лодку, где уже сидел его отец.
   Это была большая рыбацкая лодка, так что место хватило на всех, да еще и для четырех объемистых бочонков, в которые была загружена живая рыба. В центре стояла мачта, но парус был спущен, так как ветра пока не было.
   Всего отплывало десять лодок. Лодка, где сидел Ваня, отплывала последней.
   Юноша сидел на широкой скамейке для гребли. Одним веслом греб он, а другим - его отец.
   Ваня видел Марью, она стояла чуть поодаль от других, одетая в свое красное платье, и махала ему рукой, он тоже махнул. Лодки отплывали все дальше и дальше, туман, стелящийся над водой, размывал контуры девушки. Вот туман заклубился, поднялся, а когда чуть рассеялся, Марьи уже не было видно.
   
   
   
   ГЛАВА 2
   "БЕЛЫЙ ГРАД"
   
   Три дня провели они в пути. От самого рассвета и до заката плыли по Сестре, а ночами выбирали какое-нибудь уютное место на берегу; расставляли там палатки, ужинали, и спали сладко и крепко, так как весьма уставали целый день грести (а они всё опасались, что не успеют в Белый град в нужный срок).
   Из всех плывущих только один Михаил- плотник был прежде в Белом граде, и на третий день, он поднялся на нос одной из лодок (она плыла первой), и проговорил зычным, сильным голосом:
   - Ну, сейчас увидите стольный град!..
   И вот излучина Сестры осталась позади, и впереди, вёрстах в трёх, открылся град... Значительная его часть высилась на холмовой гряде, и выше всех стоял царский дворец - огромный сказочный терем, со множеством башенок, лесенок, оконцев.. Сразу за дворцом начинался парк, который и на расстоянии поражал своей пышностью и благообразием. Город окружали белокаменные стены, но многие постройки - в основном деревянные, - строились уже за пределами стен, и красовались как на берегу Сестры, так и на берегу Ологи...
   Олога... Мать всех рек, великая река земли русской. Ещё только издали, ещё только часть её увидели вставшие на лодках, а уже все были поражены её мощью...
   А потом они приблизились к пристани.
   Ах, сколько же там было кораблей, судёнышек, лодочек - таких разных, но в основном нарядных, радующих взор, словно бы все они были живыми, и собрались здесь на некий светлый, весенний праздник!
   Привязав свои лодки на предназначенную для них малую пристань, и сойдя, Яблоневские мужики и их жёны остановились на самом краю людского моря, заворожёно глядя на всё это многообразное, во всех направлениях протекающее движенье. Привыкшие к спокойнейшей, созерцательной деревенской жизни, они просто не ведали, что делать в такой круговерти, и даже за руки взялись, так как опасались, как бы не подхватило, не разлучило их навеки, не унесло в дальние страны это людское море.
   Вскоре подошёл к ним солдат из государевой дружины. Одет он был в лёгкий, белых тонов кафтан, и такие же, подпоясанный серебристым поясом штаны; на боку, убранный в резные ножны, висел клинок; густые русые волосы были подвязаны ремешком. Голос же у него, когда он заговорил, оказался добрым, спокойным:
   Николаем меня величают - и добрый вам день, гости дорогие.
   И вам день добрый. И здоровья крепкого вам пожелаем, - хором отвечали мужики, и клонили головы.
   Пойдёмте, я провожу на постоялый двор...- предложил Николай.
   
   * * *
   
   ...Спустя некоторое время, остановились они возле трёхэтажного каменного строения, показавшегося жителем Яблоневки настоящим замком; на самом же деле - это был постоялый двор "Морской ветер", в котором обычно останавливались гости из дальних стран - о чём и объявил им Николай.
   Они уже ступили в просторную залу, наполненными прорывающимися через окна облаками розоватого, закатного солнца. В зале было несколько больших, и несколько малых столов; а также - большой камин, над которым на вертеле поджаривали быка.
   В зале можно было увидеть удивительнейшие фигуры. Если бы там были только люди! Например, за одним столом сидел некто облачённый в дорогой, чёрный кафтан, но с мордой, или уж всё-таки, благодаря одухотворённому выражению - лицом собаки. Над другим столом возвышались некие мохнатые, постоянно шевелящиеся холмики. Над третьим, уставленным крепчайшими горячительными напитками, сидел на специальном гранитном сиденье змей (правда - одноглавый), вливал в себя бутыль за бутылью и совершенно не пьянел - только выпускал из пасти маленькие огненные струйки.
   А к ним уже подбежал владелец "Морского ветра", который выглядел вроде бы как нормальный человек, и в опрятной русской рубахе, и с бородою... однако ж глаза его постоянно были выпучены и сияли зеленоватым, мерным сиянием. Он сразу спросил:
   К какому столику изволите?..
   Мужики попросили, чтобы отвели их в комнаты, и туда же принесли ужин... Впрочем - посовещавшись, они и от ужина в таком "колдовском" месте отказались, и радовались ещё, что прихватили с собой еду. С большим трудом Николаю удалось уговорить хоть часть из них остаться, отужинать в зале...
   Конечно, мужики выбрали стол, который стоял в отдалённом, тёмном углу, "подальше от всякой нежити". Ближайшими к ним оказались некие люди, облачённые в белые, просторные одеяния, с тёмно-красным, почти чёрным цветом кожи, и совершенно лысыми (что казалось уж совершенной дикостью), поблёскивающими в свете камина головами. Перед этими людьми стояла лишь одна тарелка, наполненная чем-то, подозрительно напоминающим длинных зелёных червей - они подхватывали этих "червей" тонкими белыми палочками, не спеша ели, и также не спеша, спокойно, тихо о чём-то переговаривались.
   Ваня всё прислушивался к их разговору, но ни мог разобрать ни единого слова - тогда он обратился к своему другу Володе:
   Нет - ты как хочешь, а я тут с нашими сидеть больше не могу. ...
   И вот Ваня, пробормотав что-то невразумительное своему отцу, стремительно, метнулся к тому столу, и забормотал, сбивчиво:
   Вы уж извините меня, пожалуйста. Я хотел бы всё-все про вашу страну узнать. Где такие удивительные люди живут. Как к вам добраться...
   Ване повезло - эти иноземные гости, хоть с заметным акцентом, всё же весьма понятно изъяснялись на русском языке...
   Как потом выяснилось, гости говорили, по меньшей мере, два часа. Ежели поначалу за их столом сидели только Ваня и Володя, то потом подошёл и Ванин отец, и иные мужики - вслушивались, покачивали головами, и всё больше и больше проникались диковинными описаниями, словно сказку слушали...
   
    * * *
   
   Страна, откуда родом были рассказчики, называлась Кинидией, и лежала она к югу-востоку от Тёплого моря. А на юго-западе Кинидия граничила с Пустыней смерти. До Великой Битвы, там, в Пустыне смерти чернело и скрежетало, Кощеево Царствие.
   Все знали, что после Главной битвы царствие было разрушено, и без того изуродованная земля выгорела до самых глубин, а жуткий Крощ - громадный замок Кощея был погружён в подземное царство.
   Но в последние годы что-то зашевелилось, поползло из этих отравленных глубин. И уже не отдельные обезумевшие тени или твари метались среди песков - нет - видели отряды каких-то чудищ, видели какие-то тёмные, массивные корабли. Уже несколько раз окраинные Кинидийские селения подвергались неожиданным атакам неких тварей и дикарей-людоедов - мало кто мог противостоять их изжигающей ярости, мало кто оставался в живых...
   
    * * *
   
   Яблоневские поблагодарили кинидийцев, и, зевая, стали расходиться по тем комнатам, которые им указывал пучеглазый хозяин этого заведения...
   Ваня дёрнул Володю за рукав, и зашептал настойчиво:
   Ты как хочешь, конечно - можешь всю ночь проспать, а я - нет - не смогу. Как только наши заснут, я сразу убегу. Отец мой быстро засыпает, так что через пятнадцать... нет - через десять минут, будь во дворе...
   Я приду, - спокойно шепнул Володя.
   А через минуту хозяин постоялого двора уже пропустил Ваню и отца его в уготовленную им комнату, и закрыл за ними дверь
   Вскоре раздался густой отцовский храп - Ваня тут же поднялся с кровати, бросился к двери, но она оказалась запертой. Ваня знал, что отец всегда спит крепким, богатырским сном, но всё же решил не рисковать, не искать в потёмках злополучный ключ - Ваня решил выпрыгнуть в окно. Вот он уже у подоконника (а дело было на третьем этаже), вот перевесил через него ноги, уцепился руками, свесился, и тогда, оттолкнувшись от стены, и, так и не взглянув вниз, прыгнул.
   Ване повезло - если бы внизу была мостовая, он мог бы сильно расшибиться, но там была взрыхлённая земля. Ваня перевернулся на бок, покатился, но вот уже вскочил на ноги, и, обогнув угол "Морского ветра", столкнулся с Володей.
   От неожиданности друзья вскрикнули. И тут же раздался голос:
   Э-эй, кто тут?! - это хозяин трактира распахнул дверь и оглядывал своими выпученными глазищами двор.
   Ваня схватил Володю за руку, и вместе они метнулись в густую тень возле стены - хозяин, однако, обладал звериным зрением, и сразу же их увидел:
   - А-а - это вы...
   Но Ваня уже не слушал его - по-прежнему держа Володю за руку, он бросился на улицу, и дальше-дальше, не разбирая дороги, сворачивая на какие-то тёмные переулочки, часто оглядываясь - не видно ли погони. Но никакой погони не было...
   Через какое-то время они остановились возле высокой, метра в четыре, узорчатой рёшётки, за которой темнел, колыхался в этой серебристой, полнолунной ночи сад возле государева дворца.
   Тут Володя услышал приближающиеся шаги, и зашептал.
   - Бежим назад. Это государевы солдаты, охранники.
   - Нет, - твёрдым голосом отрезал Ваня. - Сейчас же, перелезаем.
   Ваня метнулся вверх, попытался ухватится за самую нижнюю ветвь, вот уже грудью перекинулся через затрещавшую под его весом ветвь, и, свесив вниз руку, зашипел:
   - Ну же - давай, хватайся. Скорее! Скорее!..
   Володя схватил Ваню за руку, и, упираясь ногами в решётку, принялся подниматься - Ваня заскрежетал зубами - чувствовал, что сейчас ветвь не выдержит, переломится под его весом, да и сам он соскальзывал. И совсем уже близко голоса - вот, должны уже увидеть.
   Володя всё-таки перебрался на ветвь, и теперь уже сам поддерживал Ваню, которого перевесило вниз.
   Володя что было сил рванул Ваню за собой - каким-то образом они перевалились через ограду, и тут же полетели вниз и повалились на землю - уже по то сторону.
   В то же мгновенье - раздались встревоженные голоса:
   - Я же говорил - есть здесь кто-то!
   - И впрямь...
   Прозвенели извлекаемые из ножен клинки.
   Ребята, стараясь двигаться бесшумно, стараясь даже не дышать, отползали от ограды, и тут, на их счастье, на пути попался небольшой овражек, в который они и скатились. Замерли на дне, прислушиваясь.
   Караульные переговаривались - решали, поднимать тревогу, или же не поднимать, и, в конце концов, решили не поднимать.
   
   * * *
   
   Ваня и Володя бежали по тёмному парку. Они совсем позабыли о недавних своих злоключеньях и вовсе не опасались, что в любое мгновенье могут быть схвачены. Неожиданно перед ними распахнулось залитое лунным светом совсем небольшое, но уютное озерцо. Несколько мраморных статуй, изображающих единорогов стояли на каменной дорожке, которая это озерцо огибала.
   - Вроде, идёт кто-то, - шепнул Володя.
   Друзья бросились за деревья, залегли там.
   Послышались девичьи голоса. Одна девушка говорила:
   - Вы же знаете, батюшка ваш, против этих ночных прогулок.
   Вторая отвечала:
   - Но, Маша, я же не за тридевять земель отправляюсь, а только по нашему парку гуляю...
   - Но вы же знаете, что предсказал Окомир.
   - Да, знаю...
   К озеру вышли две девушки. Одна девушка, которую звали Машей, была невысокого роста, одета просто, но опрятно, личико у неё было миловидное, доброе. Вторая - высокая ростом, очень стройная и тонкая, была облачена в дорогое, покрытое золотистым шитьём платье, длинные её волосы аккуратно были уложены в локоны, расчёсаны.
   Маша сказала
   Принцесса Елена, вы знаете - ваш батюшка - он старенький такой, и, если узнает - будет волноваться...
   Я всё что возможно предприняла, чтобы он не узнал. Да и что ты так разволновалась, Маша? Ты только взгляни, какая это чудная, спокойная ночь....
   Да... - согласилась Маша, шагнула к воде, и тут же отпрянула, схватила принцессу Елену за руку, а другой рукой указывала на дно. - Смотрите, смотрите - ведь прежде там были совсем иные водоросли. Да это и не водоросли вовсе - что-то тёмное там затаилось, нас поджидает...
   Тут воды забурлили, пошли большими волнами, которые грохнулись о берег. Девушки вскрикнули, прижались друг к другу, но, привыкшие к спокойной жизни, они были настолько поражены этой напастью, что и не думали бежать.
   Возле самого берега поднялось со дна чудище. Всё чёрное, вздувшееся могучими, словно бы каменными мускулами, с выпирающими клыками, с массивными, яростно секущими воздух крыльями.
   Ваня, шепнув Володе, чтобы он оставался на месте, пополз по берегу - старался двигаться бесшумно, и всё боялся, что будет услышан бешеный стук его сердца.
   Только на неожиданность рассчитывал Ваня - на то, что хоть в первые мгновенья чудище не разберётся, что к чему, и это даст принцессе Елене хоть какой-то шанс спастись бегством.
   И вот Ваня одним прыжком запрыгнул на спину чудища. Он схватился за два, твердых, словно железных века.
   Неожиданность, на которую рассчитывал Ваня, сыграла свою роль - чудище испугалось и, взмахивая крыльями, полетело вверх.
   Ваня продолжал оттягивать веки чудища, а оно всё быстрее и быстрее махало крыльями.
   Чудище неожиданно рванулось в сторону, несколько раз перевернулось - юноша почувствовал, что ноги его болтаются над холодной бездной - ещё один рывок, и вот Ванины руки разжались, и он начал падать.
   Серебристой молний слетел за ним, бережно подхватил, не далее как в десяти метрах от вершинами деревьев крон, огромный лебедь
   Ваня так и не понял, как оказался на его спине, но сразу же вцепился в белые, мягкие перья, и, задрав голову вверх, пристально стал вглядываться в звёздное небо - однако там ничего, кроме бессчётных звёзд, полноликой Луны, и нескольких успокоённых в их серебристом сиянии маленьких облачков не было...
   
   * * *
   
   Володя ждал до последнего мгновенья, а когда его заметили, когда, требуя, чтобы он не двигался, бросились к нему - он со всех сил побежал.
   Но вот сильная рука сжала его за плечо, дёрнула. Его повалили, связали...
   Володю подхватили и стремительно понесли по аллее. Со всех сторон летели отблески факелов, тревожные голоса, охранники бегали, окликали друг друга...
   Но тут с неба спустился лебедь, на котором сидел Ваня.
   Когда Ваня слез на землю, лебедь принял обличие старца
   Но ещё до того как он принял это обличие, его узнали, и склонили перед ним головы.
   Слышались голоса:
   - Здравствуйте, Окомир.
   Старец проговорил, указывая на Володю:
   Зря вы его связали - он ни в чём не виноват.
   И этих слов было достаточно, чтобы Володю отпустили.
   С окрестных дорожек сбегалось всё больше и больше воинов, они слушали рассказ Окомира, сильный голос которого отчётливо разлетался на многие метры окрест. И поведал Старец, что он, к сожалению, пропустил, тот момент, когда чудище пробралось в сад; рассказал, как обратился в лебедя, но всё равно опоздал бы, и царевна была бы похищена, если бы не отважный юноша - он указал на Ваню, и добавил, что и Володя показал себя молодцом, настоящим другом. И закончил так:
   - Ну а теперь решится, судьба наших героев. О чём попросят, то и будет...
   Ваня выкрикнул:
   - Оставьте меня в Белом граде! А, если можно - устройте меня на какой-нибудь корабль! Я хочу мир повидать, а не в деревне своей сидеть!..
   Окомир говорил:
   - Неподалёку от этого дворца есть школа, где военному делу обучают. Как всему обучишься, знания свои учителям докажешь - тогда взойдёшь на судно помощником капитана.
   - И дальние страны увижу? - спросил Ваня.
   - И дальние страны увидишь...
   Володя выдавил:
   И я остаюсь со своим другом...
   Володя! Ты серьёзно? - удивился Ваня
   Да - я остаюсь, - повторил Володя
   Окомир глядел то на Ваню, то на Володю, и чувствовал, что их судьбы сплетены с судьбой всего государства, всего русского народа. Хотелось ему, конечно, больше узнать, но он понимал, что сейчас едва ли получит ответ, а потому сказал только:
   - Хорошо. Я поговорю с государем, и думаю, он даст на это своё согласие. А пока вас проводят в город. Туда, где, как мне известно, остановились ваши родственники...
   
   * * *
   
    На следующее утро было объявлено, что Ваня и Володя, по разрешению государя Василия- старого, могут остаться в Белом городе, и начать обучение в военной школе.
    Родители были слишком ошеломлены и напуганы именем самого государя, чтобы начать отговаривать своих детей. И Ваню с Володей отпустили безропотно, пообещав только, что через месяц вернуться, чтобы навестить их.
   
   
   
   ГЛАВА 3
   "ПОХИЩЕНИЕ"
   
   Прошло пять лет...
   После нескольких жарких, солнечных дней, надвинулись чёрные тучи, били молнии, ливневые потоки образовали на улицах Белого града стремительные потоки. И на расстоянии нескольких шагов всё размывалось, становилось призрачным...
   Так было днём, а в наступившую ночь ливень усмирился. Правда, ветер по-прежнему подвывал, пел свою тоскливую песнь о грядущей осени. Завеса туч по- прежнему висела над городом, где-то в отдалении перекатывались удары грома, тревожные зарницы метались по горизонту...
   В этот поздний час, почти все окна уже стали чёрными, но в одном, которое выглядывало из-под богато украшенного цветочного навеса, пылал огонь, и на ярком его фоне можно было видеть нетерпеливо мечущуюся от стены к стене фигуру.
   То был статный, красиво одетый юноша, который сейчас отличался не свойственной ему бледностью, да и глаза его ввалились, выделялись тёмными полукружьями. Юношу этого звали Изяславом, и был он единственным сыном одного из богатейших купцов Белого града. В комнате его было много драгоценных диковинок, привезённых из дальних стран, и подаренных ему отцом ещё в детские годы, было и несколько полок, на которых пылились дорогие книги, были картины, была роскошная, широкая кровать с золотыми, изгибистыми спинками. Ничто из этого нисколько его сейчас не занимало; более того - Изяслав едва ли вообще замечал обстановку своей комнаты. Лихорадочно пылающие его глаза, вновь и вновь пробегали строки:
   
   "Я прочитала Ваше последнее письмо; я читала и все те письма, которые Вы мне направляли прежде. Вы объясняетесь мне в Любви - это в каждом Вашем слове...
   Мне ли не доводилось выслушивать пылкие признания иноземных принцев, и, также, достойнейших людей нашей Русской земли? По своему они конечно были искренни, но... всё же они Любили себя, своё чувство, а меня, в общем-то и не знали. Я понимала, что совместная жизнь с ними не будет счастьем ни для них, ни для меня, а потому - отказывала. Почему же пишу Вам?..
   А дело в том, что Вы беззаветно преданы мне - Любя меня, каждое моё слово. Искренность Ваша звучит в каждой Вашей строке...
   Мы должны встретиться, чтобы просто поговорить. Если я не ошибаюсь, мы предназначены друг для друга; но ошибки не может быть, и при этой встречи всё окончательно выяснится.
   
    Принцесса Елена.
   
   P.S. Встретимся на Туманном поле, около Гремучего оврага, сегодня в полночь. Я буду одета во всё тёмное, и лицо моё будет скрыто капюшоном - это необходимо, чтобы не привлечь лишнего внимания. До встречи!"
   
   Изяслав не мог дольше ждать, и, опасаясь, как бы не встретить кого-нибудь из домашних, бросился к окну, распахнул его, и... на несколько мгновений же замер. Никогда прежде не доводилось ему видеть такой чёрной ночи.
   Рядом шумел от ветра сад, воздух был прохладен... вот высветилась где-то далеко тревожная, бордовая зарница...
   Вот Изяслав отбросил сомнение, и прыгнул вниз, в черноту. Через мгновенье уже коснулся земли, и, раздвигая мокрые кусты, бросился к окружающей сад стене.
   В одном месте к стене приставлена была лестница - он не видел её, он вообще ничего не видел, но, так как хорошо знал этот сад, то, в скором времени уже взобрался по лестнице, и спрыгнул на мостовую.
   Было так темно, что если бы Изяслав не знал каждую улочку Белого града, то едва ли ему удалось бы найти дорогу к городским воротам.
   У ворот его окрикнул стражник:
   Э-эй, добрый человек, если ты за город - не советовал бы. Дурная сегодня ночь, колдовская.
   Я домой иду, - пробормотал Изяслав, и поспешил дальше...
   Туманное поле располагалось на противоположной берегу реки Сестры, и туда можно было пройти по каменному, украшенному статуями птиц и зверей мосту.
   Вскоре мертвенное, неведомо откуда исходящее сияние поглотило юношу, и теперь уже постоянно, и со всех сторон клубился туман.
   Изяслав знал, что до Гремучего оврага около трёхсот шагов, иначе - он непременно свалился бы в него, так как под ногами призрачная дымка сгущалась особенно плотно.
   Сделав последний, осторожный шаг, Изяслав не обнаружил почвы и отшатнулся назад. Затем расслышал тяжёлый, словно бы какое-то злое заклятье читающий говор протекавшей на дне оврага речки Холодины, которая вырывалась из колдовских глубин Тёмного леса, и, даже в самые жаркие летние дни веяла холодом и была темна, словно болотная трясина. Никто не купался в этой реке, никто не пил из её воды...
   Вскоре Изяслав заметил, что один из туманных контуров приближается к нему. И Изяслав громко вскрикнул:
   - Кто идёт?
   Контур тут же остановился - раздался изумлённых вздох, и по этому вздоху, который он безошибочно мог бы отличить от тысяч других, Изяслав понял, что перед ним - принцесса Елена
   Елена оставалась на месте, а лицо её было скрыто капюшоном, она проговорила негромко:
   - Кто Вы, и что Вы здесь делаете?
   - Это я... Я вам писал эти письма. Я - Изяслав.
   - Я всё равно не понимаю, откуда я вас должна знать.
   - А я вот вас дожидаюсь - ведь вы же сами меня звали...
   Елена отступила на шаг, спросила дрогнувшим голосом:
   - И кто же я, по- вашему?
   - Принцесса Елена. Ведь вы писали...
   - Я ничего вам не писала.
   - Как же, как же, - Изяслав вскочил на ноги, и принялся рыться в своих карманах, искать письмо.
   Он точно помнил, что положил его во внутренний, потайной карман, но и потайной, и все иные карманы были теперь пусты.
   Елена говорила:
   Я действительно писала письмо, но не вам... или вы... - тут она сделала долгую паузу, и выдохнула. - ...Или вы принц Лунных морей?.. Каждую ночь, он на серебристой колеснице спускался из небесных просторов, летал перед окнами моей спальни, и играл на арфе... Нет-нет. Вы - это точно не он... Но... как к вам попало моё письмо?
   Сегодня утром, я ходил в саду нашего дома, и, когда подошёл к стене, то через неё перелетел камешек, к которому было привязано это письмо...
   Тут завыл ветер, туман потемнел и начал вращаться вокруг Изяслава и Елены
   Раздался зловещий голос:
   - Забавно же понаблюдать за вами, людишками!
   Тут стены туманы стремительно расступилась, и перед Изяславом и Еленой появилась трёхметровая птица. Хорошо можно было разглядеть лик этой "птицы" - это был человеческий... хотя и не совсем человеческий, слишком уж жуткий, искажённый, иссушённый ненавистью лик. Глаза впали, но виден был изжигающий, яростный пламень в глубинах глазниц.
   Чудище произнесло торжественно и насмешливо:
   - Разрешите представиться - я сам Кощей. Владыка подземного царства.
   - Кощей! - разом выкрикнули Изяслав и Елена.
   - Да - это я... Мы уже встречались с тобою, не так ли, принцесса? Помнишь - пять лет назад - тогда тебя спас этот старик - Окомир. И ведь это я прилетал в образе этого... как ты его назвала... Принца Лунных морей. Как же легко, самым лёгким волшебством обвести вокруг пальца мою будущую супругу! Ты должна быть умнее ...
   Елена, а вместе с ней и Изяслав пятились назад, и вот-вот должны были сорваться в глубокий овраг реки Холодины. Однако, Кощей был начеку - он рванулся на них, и подхватил в свои ранящие, жаром обжигающие когти. Он с силой рванул их в разные стороны.
   Изяслав покатился по земле, а Кощей, вместе с лишившийся чувств Еленой, полетел на юг. Туда, где, не переставая, перекатывались кровавые зарницы.
   
    * * *
   
   Был ранний час, и, после прошедшего дождя, после темной ночи, отрадно было глядеть в наполненный свежим солнечным светом, пышный, зелёный, цветущий сад. Над древесными кронами возвышались сказочные хоромы государева дворца
   Ваня стоял, у распахнутого окна, одетый в светло-зелёный, красиво обшитый кафтан, ученика последнего класса государевой школы. Он думал: "Как хорошо, что сегодня выходной день!.. На Ологу пойдём. Надо будить Володю, а то, наверно, он ещё спит..."
   Но Володя уже не спал. Дверь распахнулась, и лучший Ванин друг, который едва ли не на голову был его ваше (причём сам Ваня был выше среднего роста), ворвался в комнату и проговорил главнейшую весть:
   - Принцесса Елена пропала... Ну, по порядку. Прошлой ночью государь почувствовал неладное - и в сильной тревоге за свою дочь стал стучаться к ней в спальню. Она не открывала, вообще никаких звуков не было - пришлось звать караул, и уж они выбили двери. Елена пропала! Тут же была организована погоня, во главе которой встал воевода Всеволод. Удалось выяснить, что некая, сокрытая одеяньями фигура проходила через южные ворота; на вопрос стражника она откликнулась девичьим голосом. Несмотря на то, что у них были факелы - они заплутали в колдовском тумане, и нашли принцессу, когда уже было слишком поздно. На их глазах некий юноша именем Изяслав столкнул Елену в овраг Холодины, и сам упал за нею. Он смог выбраться, и его схватили, принцесса же, якобы, утонула...
   - Что же теперь сделают с убийцей?
   - Ты слушай - это сначала так считали, что он столкнул, а она утонула. Парень совсем иное рассказывал - мол он тут не причастен, а унёс её Кощей - только кто ж его слушать будет, когда столько людей обратное видели. Уж и не знаю, что с ним было бы, да тут вмешался Окомир, и с его то слов выходит, что Изяслав этот правду говорит. Действительно - унёс Елену Кощей. Да так Кощей всё подстроил, чтобы и этому юноше досталось.
   - Так, стало быть, жива Елена-принцесса?
   - Жива... Но государь Василий только в себя пришёл, едва дышит, спрашивает, что про дочь слышно, а ему всей правды сказать не решаются, говорят - жива мол, да только ещё не найдена.
   Ваня вновь замер у окна - пылающие его глаза прямо-таки изжигали государев дворец. Володя прокашлялся, и голосом гораздо более спокойным и тихим проговорил:
   - Ваня, ещё одна новость есть...
   - Да? И какая же?! - Ваня резко обернулся.
   - Твои и мои родители в гости приехали, скоро здесь будут. И Марья вместе с ними...
   - А! - Ваня вздрогнул, и нахмурил брови, вновь отвернулся, но теперь уже не глядел на дворец. - Раз приехали, значит встретимся... придётся... Ну, а теперь пойдём скорее - найдём Окомира, расспросим его обо всём.
   Они вышли из маленького, аккуратного домика Вани, который мало чем отличался от подобных ему маленьких домиков, в которых жили ученики государевой школы. Вокруг высились раскидистые, благоухающие старые дубы и тополя, а кое-где белели стройные стволы молодых берёз. Возле каждого из домиков был разбит небольшой садик, на котором, помимо огурцов, моркови да картошки, выращивали и цветы. Конечно, многие юноши были совсем не довольны такими порядками, однако, за ними следили строгие наставники, и приговаривали, что чувствие прекрасного, созерцание и помощь в росте новой жизни - есть, пожалуй, одна из главнейших дисциплин. От каждого домика отходила вычищенная, каменистая дорожка, и вливалась в главную аллею, которая вела в государев парк, в который ученикам ходить разрешалось, но при условии, что они никоем образом не станут хулиганить, и вообще - шуметь...
   Скоро вышли они на широкий двор перед государевом дворцом. У большого, парадного крыльца, к которому в прежние, более счастливые дни так часто подъезжали роскошные кареты иноземных гостей - теперь собралась много придворных людей - и все они обсуждали последние события.
    Ваня и Володя подошли, и как раз в это время Окомир, который стоял посреди этого знатного люда, начал говорить - тут же смолкли всякие разговоры, и все стали слушать его, второго после государя человека в государстве русском:
   Принцесса Елена должна быть возвращена - это очевидно. Очевидно уже потому только, что - она честный человек, а никакому честному человеку не место в Кощеевом царстве. Не мне же вам говорить, что покойная добрейшая супруга государя Василия Наталья была бездетна, не мне же вам напоминать, что Елена была подкинута к парковым воротам ещё в колыбели, и что государь удочерил её, когда ему уже минуло шестьдесят. Не вам говорить, как он любил её... И вы прекрасно знаете, что она - единственная наследница престола, что, не будь её, по кончине государя прямая ветвь оборвётся, и немедленно начнётся свора между двоюродными да троюродными братьями и дядьками государя... Для того, чтобы избежать этого надо вернуть Елену. Недавно я говорил с государем и сообщил ему правду... Слушайте же, люди, государь обещал обвенчать Елену, и отдать всё своё царство тому человеку, который сможет вернуть принцессу из Кощеева царства...
   Награда, конечно, была величайшей - только представить себя супругом прекрасной Елены, да повелителем всей земли русской. Но путь к этой награде! Все знали, что никто ещё не возвращался из Кощеева царства.
   И всё же, как только эти слова прозвучали - нашёлся один желающий. Это был Изяслав.
   Освобождённый по приказу Окомира из-под стражи юноша теперь заявил:
   - Я пойду. Не за награду пойду. Хоть бы только за возможность спасти Елену...
   - Ну, в тебе я и не сомневался... - с лёгкой, печальной улыбкой проговорил Окомир. - Только один ты не пойдёшь...
   Наступила тишина, и только где-то в саду переговаривались меж собою птицы. И в этой тиши прозвучал вдруг Ванин голос:
   Я тоже пойду...
   И я... - молвил Володя.
   Окомир сказал:
   Ну что ж, вижу, больше никто идти не собирается?.. Впрочем, больше и не требуется... Итак, пойдут четыре человека: Изяслав, Ваня, Володя, и Я.
   Некоторые даже сначала и не поняли, что такое сказал этот почтенный старец. А потом, как поняли - сразу грянул протестующий, бурлящий хор.
   Окомиру говорили - что же будет, если в его отсутствие государь скончается (ведь по всеобщему мнению, горестное это, но давно ожидаемое событие могло произойти в любой час, в любую минуту). Старец отвечал, что, конечно же, он уже успел об этом подумать, и ему тягостно уходить, но этот поход он видел настолько важным, что просто не мог не участвовать в нём. Отвечал таким уверенным, сильным, стройным голосом, что никто не нашёлся, что ещё можно возразить.
   После этих слов Окомир, а за ним - трое юношей, зашагали прочь от крыльца. Изяслав спрашивал:
   Ведь мы не будем откладывать наш поход, да?.. Не будет каких-то долгих, нудных, никому не нужных совещаний, сборов. Ведь Елена сейчас в подземном царстве!
   Выплываем завтра же, - сдержанно ответил Окомир.
   А сегодняшний день на что уйдёт?! - воскликнул Изяслав.
   Судно надо подготовить. Да, да - мы поплывём на судне вниз по Ологе. О дальнейшем, сказать ничего не могу...
   Ребята подошли уже совсем близко к Ваниному домику, и тогда Окомир молвил:
   Вон и ваши родные стоят. Не говорите им сейчас ничего. Это будет для них станет слишком тяжёлым ударом. Когда вернётесь, или... не вернётесь - тогда они всё и узнают. Ну а я оставляю вас - пойду собираться в дорогу.
   Окомир вместе с Изяславом ушли, а Ваня и Володя направились к своим стоящим домикам, возле которых действительно в нетерпении ожидали их родные.
   
    * * *
   
   - Здравствуй, Ванечка, - то были первые слова, которые услышал Ваня от Марьи впервые за целый год.
   Конечно, девушка была очень занята по домашним делам, да и грамоте она училась, однако, могла бы находить время, чтобы посещать его и почаще. Она бы так и делала, если бы только видела, что посещениями своими доставляет радость Ване...
   Однако, видела Марья, что Ваня при каждой их встрече только хмурится, почти не говорит, а на вопросы отвечает так, будто выдавливает эти ответы из себя, на неё же старается и не глядеть, нетерпеливо ходит по комнате...
   С родителями Ваня был более почтителен, но и они чувствовали, что тяготят своего сына, потому и не гостили долго, потому и наведывались так редко.
   Теперь, после годовой разлуки, отец шагнул навстречу сыну, и, не говоря ни слова, крепко обнял его за плечи, проговорил дрогнувшим голосом:
   - Возмужал...
   Марья, неуверенным, тихим голосом, ещё надеясь, что он хоть взглянет на неё, повторила:
   - Здравствуй, Ванечка...
   Ваня избегал смотреть на неё, а потом, когда их взгляды всё-таки встретились - Ваня вдруг вспомнил Одинокую берёзу, у которой они когда-то стояли, взявшись за руки...
   День был таким погожим, что даже не стали заходить в Ванин домик, но расселись на крыльце, и завязался разговор, в котором говорили в основном Ванины родители. Они рассказали некоторые Яблоневские новости.
   Прошлой зимой пролетала над деревенскими крышами Баба-яга, она сидела в ступе и летела так низко, что задела одну из печных труб - труба переломилась, и пришлось ставить новую. С месяц назад было страшное знаменье - нашла туча, чернее чёрного, и вдруг приняла форму исполинского, выгнувшегося к земле трёхглавого змея ...
   А потом Марья подхватила Ваню за руку, и зашептала, обдавая весенним теплом его лицо:
   - Ванечка, вот сейчас мы расстанемся, и долго-долго уж не будем видеться. Ты не перебивай меня. Я так чувствую... Так вот - перед этой долгой разлукой, ты позволь мне хоть минуту поговорить с тобою наедине.
   Ваня пожал плечами, нахмурился, кивнул...
   
   * * *
   
   Ваня и Марья прошли в ту отдалённую часть парка, в которую Ваня любил ходить лишь в пору осенних листопадов.
   Там росли древние, светлые тополя и клёны, а падающие с них листья образовывали чарующий ковёр, шепчущий погребальную песнь. Там поднимались стелы, под которыми покоился прах умерших правителей земли русской. Там, на маленьких лавочках можно было посидеть, подумать о вечном. Пожалуй - это было самое поэтичное место во всём Белом городе.
   Ваня с Марьей уселись на лавочку
   Ванечка, Ванечка... - шептала Марья. - Ведь всё это уйдёт - уйдёт это лето, уйдут наши жизни... Ну, а что будет потом...
   Ваня говорил:
   Я должен уйти далеко-далеко, на самый край земли, и даже под землю. Ты не расспрашивай меня. Я пока что не могу тебе рассказать.
   Ничего, ничего. Мы всё равно будем вместе. Ведь мы Любим друг друга...
   Тут Ваня воскликнул вдохновенно:
   Смотри - лебеди полетели.
   В сияющем просвете между кронами, парили белые, солнечными лучами обвитые, белоснежные лебеди.
   
   
   
   ГЛАВА 4
   "ПЛАВАНИЕ ПО ОЛОГЕ"
   
   Ранним утром следующего дня они отплывали от одной из пристаней Белого города. Отплытие их было тайным, и провожатых не наблюдалось.
   Небольшое, но надёжное, настоящими мастерами своего дела выстроенное судно "Ласточка" должно было вести наших героев, по крайней мере, в первой части их пути.
   От носа до кормы "Ласточки" было не более пятнадцати шагов. В центре палубы под мачтой располагалось небольшое, но уютное помещение для капитана, которым в этом плавании стал Окомир; внизу же находилось несколько комнаток для команды, которая состояла из трёх человек: Вани, Володи и Изяслава, также внизу находилась кухня, и кладовая...
   Вот Изяслав, Володя и Ваня взошли на палубу, вот втянули за собой мостик. По указанию Окомира, Изяслав и Володя подняли якорь. Паруса наполнились ветром - Окомир повернул руль, и "Ласточка" отчалила, стала удаляться от пристани...
   А потом их кораблик вплыл в одно из тех облаков, которые прилегли отдохнуть на груди Ологи...
    * * *
   
   На третье утро их путешествия Ваня был разбужен голосом Изяслава:
   - Вот только недавно было - плывём, а навстречу - лодка рыбацкая. Сидят на ней крестьяне - бледные, перепуганные. Ну и кричат они Окомиру: "Вы из Белого града?!.." Окомир отвечает: "Да", а они - "И сколько ж нам помощи ждать?! Когда дружина прибудет?!" Дальше крестьяне рассказывают, что, с недавних пор завелась рядом с их деревней нечисть. То волки чёрные, раза в два большие обычных волков. Ни стрелы, ни клинки ничего против этих волков сделать не могут; но волки ещё не самое страшное - ведь волками правят всадники- призраки, в них метра под три роста, в руках - булавы ледяные сжимают, а как завоют, так у человека всю память, все силы отшибает. И, как завелись - каждую ночь выбирают какой-нибудь двор, и полностью его разоряют. Десять дней уже это длиться - десять дворов разорено Ну вот - выслушав всё это и повернул Окомир к берегу.
   
   * * *
   
   Через некоторое время Окомир уже сидел возле костра на берегу и был занят чтением некоего древнего, массивного фолианта, который он взял с собой из Белого города.
   ...А как вокруг всё было мирно да тихо; убаюканные уходящим солнцем, мерно застыли в небесах пушистые, полные сказочных, спокойных образов облака; и где-то там летела птица, и слышалось её чуть слышное пение...
   А с востока надвигалась ночная мгла, и уж проступила первая звезда...
   Наконец Окомир поднялся и повелел:
   - Пойдёмте. По дороге я вам всё расскажу.
   Окомир, держа в руках тот объёмистый фолиант, пошёл от Оложского берега по полю. Друзья, конечно, последовали за ним.
   Метрах в трёхстах увидел поселение. Но не к этому, в ужасе выжидающему нападения нежити поселению они шли, а углублялись в поле.
   Друзья вошли в некое подобие оврага - стены постепенно подымались всё выше, и вот уже огородили всякий обзор. Теперь был виден только участок неба, ставший уже тёмно-бирюзовым. Предотвращая очевидные вопросы, Окомир объяснял:
   -...Как только я выслушал трагичный рассказ местных рыбаков, то сразу понял, что нежить эта - из Кощеева царства. Уже давно по многим признакам ясно, что Кощеем готовится нападением, но убийцы появились здесь без его ведома. Он то рассчитывает на неожиданность, наверняка удерживает всю эту нежить; а они вот, видно так по злодействам изголодались, что не удержались и прорвались. Я сразу задался вопросом: ежели из Кощеева подземного царствия только один выход - в Пустыне смерти, то как же они оказались здесь, почти в двух тысячах вёрст... А могли они оказаться здесь только из-за древних Капищ - эти Капища, построенные вскоре после первой войны с Кощеем... Да, впрочем - вы всё это знаете, проходили по истории...
   Володя проговорил
   - Нас учили, что от тех капищ мало что осталось. За века травами, бурьянами поросли, в землю ушли.
   - Видно не все, - вздохнул Окомир. - По крайней мере, расспросив жителей, узнал, что вёрстах в двух от окраинных околиц, среди полей высятся некие древние глыбы; подойти то к ним никак нельзя - идёшь вроде бы прямо, а начинаешь спотыкаться, ветер с пылью в лицо ударит, сбиваешься. Да и не слишком то к этим глыбам люди стремятся - считают то место дурным... А ведь капища возведены были людьми отнюдь не злыми. Те древние колдуны и птицами обращались, и всяким зверем по земле бегали - тут уж, кто к чему в душе своей больше предрасположен. Капища связаны как с небесами, так и с подземным пламенем, вот через эту лазейку и смогли прорваться эти злодеи.
   - Эдак и сам Кощей через это Капище может всю армию свою привести,- воскликнул Ваня.
   - Нет - этого быть не может. Ведь в Капищах есть разумное начало. Они чувствуют, когда слишком много зла чрез них льётся, и начинают разрушаться.
   Вот появились высокие ступени, и путешественники стали по ним восходить...
   
   * * *
   
   Они поднялись на холм, метров на тридцать вздымающийся над окрестными полями.
   С такой высоты ещё видна была слабая, и всё затухающая зола сгоревшего дня, но уже вступала в свои владения могучая, многозвёздная ночь, высыпали бессчётные серебристые светочи, и Млечный путь проступил. Всходила полная Луна - она висела ещё довольно низко, и, казалось - была вровень с их лицами - лик Луны был огромен - раза в три превосходил он обычные свои размеры...
   Друзья обернулись и обнаружили, что позади возвышаются каменные истуканы, которые, несмотря на древность свою, на то, что все были покрыты трещинами, и некоторые их части откололись - всё же дышали жизненной силой. Всего было четыре фигуры, и глядели они на юг, на север, на восток, и на запад; руки их были протянуты другу к другу и почти соединялись, в центре же образуемого ими круга, из воронки в земле, как из жерла вулкана вырывался пламень.
   - ...Ну что ж - приступим, - проговорил Окомир.
   Старец воздал руки вверх - в руках была зажата та самая книга, которую он читал ещё на берегу Ологи; неожиданно он подбросил её, и книга обратилась в диковинную птицу, которая сразу же бросилась в выбивающийся из земли колдовской пламень, вспыхнула.
   - Беритесь за руки, становитесь в хоровод... - выговаривал Окомир.
   Старец подхватил Ваню, потом Володю, и замкнул кольцо Изяслав. И хотя вначале казалось, что и десяти человек не хватит, чтобы образовать хоровод вокруг подземного пламени - теперь руки казались огромными, вчетвером они обнимали этот пламень, и всё быстрее и быстрее двигались вокруг него.
   Усиливающийся ветер гудел, обвивал их.
   Они не чувствовали ног, они неслись по кругу, с такой скоростью, с какой не сможет двигаться не то что человек, но и быстрейший среди коней.
   И какую ж силу чувствовал каждый из танцующих!
   Ваня обратился в волка, в котором было, по меньшей мере, три метра роста, и который весь изливался кровавым, багровым светом, поведя лапой, он выбил целую армию искр и оставил на плитах весьма глубокие царапины.
   Володя превратился в оленя, который был ещё выше Вани-волка, а ветвистые рога его взметались метров на семь, копыта были увенчаны алмазными подковами.
   Изяслав стал медведем устрашающих размеров, похожим на живую, стремительно мечущуюся гору; он сразу зарычал, да с такой силой, что содрогнулась земля, и рык этот был слышен на много вёрст окрест.
   Вот зашумели над их головами крылья - это был Окомир. Он обратился в ослепительно белого лебедя.
    А потом они понеслись вниз с холма.
   Ваня уже видели место, где должны были появиться враги. Участок поля шагах в ста от подножья холма теперь темнел, вздрагивал, дыбился, словно бы это была растревоженная болотная топь.
   Как над болотной топью, стали надуваться над этим местом пузыри. Они с чавкающим звуком лопались, и на их месте оставались призрачные всадники на волках-оборотнях.
   Ваня прыгнул, врезался в грудь одного из наездников, погрузил клыки в его призрачную плоть, рванул, и вот уже враг полетел к той трясине, из которой появился. Медведь-Изяслав разом смял, обратил во что-то бесформенное и волка, и наездника. Орёл-Окомир, белым облаком сияя, стремительно кружил над ними, часто взмахивал крыльями, и при каждом взмахе срывались из них перья - на лету обращались в светоносные стрелы, которые поражали противников...
   
    * * *
   
   Ваня очнулся, вздрогнул от сильного жженья, и тут же был успокоен голосом Окомира:
   - Ничего, ничего - лежи - это тебе на поправку.
   Наконец Ваня смог приоткрыть глаза, и увидел, что старец высится над его телом, держит в руках золотящееся, лёгкое сито - и срываются из этого сита похожие на мёд капли, растекаются по многочисленным шрамам на Ванином теле.
   Также Ваня приметил, что над ними возвышается один из древних каменных истуканов, и понял, что они находятся в капище. Спросил слабым голосом:
   - Что с Володей и Изяславом?
   - Живы, - успокоил его Окомир. - Голову поверни, и увидишь их...
   Ваня повернул голову в одну сторону - увидел Володю, в другую - Изяслава. Оба были сильно изранены, не двигались, но чувствовалось, что жизнь не покинула их тела...
   И все же, когда они, вслед за Ваней очнулись, то были ещё слишком слабы, чтобы самостоятельно двигаться, да и Ваня, несмотря на жажду действия - без помощи Окомира не мог хотя бы приподняться. А Изяслав прямо-таки зубами скрежетал:
   - Это ж сколько мы времени теряем... Ведь сейчас Елена в Кощеевом царстве!
   - Ничего, ничего - она Кощею как невеста нужна - он влюбить её в себя будет стараться, а это, сами понимаете, дело немыслимое...
   Говоря всё это, Окомир помогал подняться каждому из друзей, и проводил к тому истукану, который стоял с южной стороны. Все разместились у его левой ноги, и видели и южную и восточную окраины небес.
   Под холмом ещё колыхались едва затронутые Солнцем густые туманы. Каждый из сидевших там чувствовал, как солнечные лучи, словно живая вода, вливаются в них, силы возвращают.
   Вот заговорил Окомир:
   - Отсюда уже и три дуба-богатыря видно...
   Друзья сразу же встрепенулись, хотели спросить: "Где?!" - да тут и сами увидели.
   Эти три дерева взрастали ещё с древнейших времён. Один на левом берегу Ологи, другой на острове среди течения; третий - на правом брегу.
   Если взглянуть на средних размеров траву перед средней же высоты деревьями, то это будет соотношение этих могучих великанов и обычных деревьев. Непоколебимыми горами вздымались они, а ветви их, на которых могли разместиться главнейшие из людских трактов, вытягивались друг к другу над Оложскими водами, соединялись. Под каждым из дубов стояла крепость, также и в ветвях были укрепления, многочисленные смотровые посты, переходы, лесенки....
   За много вёрст от того капища, над туманами, куда уводила живая дорога Олога, поднимались едва приметные горообразные возвышенности...
   Из капища они спускались не по тайной тропе тропе, но прямо по склону - на освобождённом от туманов поле видно было место вчерашнего побоища - нигде никакой крови, нигде никаких тел, однако травы и цветы были не просто вытоптаны, а совершенно пожухли, бесцветные, пригнулись к земле.
   Когда они проходили неподалёку от селения, то наперерез им бросились несколько фигур - то были бледные, даже и дрожащие от страха крестьяне - они восклицали:
   - Это вы! Уж и не чаяли вас живыми увидеть... Вы только представьте - сегодняшней ночью ни одного двора не разорили.
   - И не потревожат они вас больше! - крикнул Ваня. - Мы их ночью всех в клочья разорвали - назад, в подземное царствие отправили.
   Крестьяне прямо-таки засияли, и с распростёртыми объятьями бросились к своим избавителям.
   Хотели вести их в деревню, устроить пир, подарить героям всё самое лучшее, что у них было. Но Окомир сказал, что они не могут остаться ни на час, ни на минуту, что ждёт их важнейшее дело - такое дело, от которой зависит судьба всей русской земли. Ничего тут не могли возразить крестьяне, и остались стоять, провожая умилёнными взглядами своих спасителей...
   И, когда друзья взошли на "Ласточку" и обернулись - крестьяне по-прежнему глядели им вслед...
   
    * * *
   
   Целую неделю продолжалось плавание от капища до трёх дубов-великанов, и это при том, что они не останавливались ни днём, ни ночью - просто по очереди сменяли друг друга у руля...
   Помимо бесчисленных небольших рек и ручейков, которые вливались в великую реку - вливались ещё и реки значительные; так одна из них, Степница, шириной была в полверсты, а увиденный на следующий день, необычайной, родниковой прозрачностью красующийся Днестер был шириной аж в две версты, и после его притока Олога разлилась настолько, что уже и не было видно противоположного берега (они же плыли метрах в ста от восточного).
   От восточного берега до самого горизонта простиралось, колыхалось море трав и цветов - благоуханная, согретая Солнцем степь. Там часто можно было видеть табуны диких, стремительно несущихся лошадей. Светлые и тёмные - одинаково прекрасные, они, запыхавшись многочасовым стремительным скачем, спускались к водопою, и только утолив эту свою жажду - тут же вновь начинали своё стремительное, свободное движенье...
   Когда на рассвете седьмого дня все три друга вышли на палубу, то приметили под стволами дубов-великанов, три крепости, которые казались игрушечными.
   Окомир рассказывал:
   - По дну Ологу от крепости к крепости протянута цепь. Если поплывёт вражеский флот, то в крепостях заработают механизмы, и цепь будет поднята - ни один корабль не проплывёт. Разбить же ту цепь без колдовства совершенно невозможно ...
   "Ласточка" направлялась к тому дубу, который высился в середине реки, на острове.
    При приближении стало видно, что от одного берега острова до другого, по крайней мере, две версты, и что есть там порт.
   У пристани стояли, помимо маленьких, сравнимых с "Ласточкой" судёнышек, настоящие великаны на которых могла бы уместиться команда и в несколько сот человек.
   На пристани их ждал настоящий богатырь, богато, но все же без лишних украшений одетый. На плече его сидел белый голубь, и, когда Окомир взошёл на причал, голубь перелетел на его плечо. Старец осторожно прикоснулся к голубю, и проговорил:
   - Молодец, Ал, послание о нас вовремя донёс... - и затем представил ребятам богато одетого человека. - Это Владислав, мой старый друг, воевода, управитель этой и двух иных крепостей.
   Владислав-воевода почтительно поклонился Окомиру и кивнул ребятам - при этом с большим вниманием их разглядывал, вот заговорил громким, привыкшим отдавать приказания голосом:
   - В первый раз таких героев вижу! Даже и странно на вас глядеть-то - вроде и люди стоят, однако ж, на такое отважились, на что ни один герой не соберётся. Вот потому и страшно на вас глядеть; Кощеево царство - это хуже чем погибель... - он не договорил, махнул рукою, потом эту же руку подал Окомиру, крепко пожал и обнял старца за плечи. - Больно мне тебя отпускать... больно, ведь, должно быть, в последний раз тебя вижу...
   - Не говори так, - вздохнул Окомир.
   - А разве скрывать, не договаривать лучше?
   - Ладно. Не зачем всё-таки об этом.... Ты вот лучше скажи - девять дней назад в ночной, и пожалуй, в предрассветный час, не видели ли здесь что-нибудь удивительное?..
   Владислав ответил:
   Кратко скажу - да, видели, и сразу несколько часовых - оттуда, со стороны Белого града неслась чёрная туча. С вершины дубов видно было, что в верхней части тучи устроено недвижимое, из мрака сплетённое ложе, и на ложе этом покоится девичье тело - это, стало быть, и была принцесса Елена...
   Окомир пояснял, что остановку эту они сделали, чтобы подняться на одну из смотровых площадок, расположенную на вершине дуба, чтобы оттуда окинуть часть предстоящего им пути ...
   Отошли совсем недалеко от пристани, и там, под корнем, который подобно большому мосту выгибался над ними, ждали их запряженные в колесницу белки, которые подстать были дубам, на которых обитали - в каждой было по меньшей мере три метра. Когда компания подошла, то одна из белок как раз взяла из лежавшего поблизости мешка полуметровых орех, и с оглушительным треском разгрызла его.
   Владислав пояснил:
   Эти огромные белки живут здесь с древнейших времён. Мы приучили их для своих нужд: например - они помогают нам подыматься к вершинам дубов. Сейчас вы сами увидите, как. Прошу в мою колесницу ...
   Колесница была рассчитанна на нескольких человек. Окомир, Изяслав, Володя и Ваня разместились на задних лавочках.
   Воевода занял место на переднем, высоком сиденье, и, взяв в руки шитые тончайшей золотистой нитью вожжи, легонько взмахнул ими. Этого оказалось достаточно - белки оставили орехи, взмахнули своими пушистыми хвостищами и стремительно побежали - они сделали полукруг возле корня-моста, и в несколько рывков взлетели на него.
   Белки мчались по корню, который, то опадая вниз, то вздымаясь вверх, приближался к дубу-великану. И тут только ребята заметили, что белки бегут, по прорезанной на коре колее - колея представляла кажущийся нескончаемый ряд отверстий, в которой с неуловимой скоростью входили и тут же вылетали железные шипы, которыми были покрыты колеса.
   Владислав-воевода, вновь и вновь взмахивая вожжами, приговаривал:
   Всё здесь с точностью отмерено да выверено - и подобных путей на каждом из дубов по дюжине. Чтобы не произошло столкновения, к каждому из путей закреплена лишь одна колесница с белками. Когда же требуется поднять или спустить значительную группу людей - мы используем большие корзины на канатах.
   Под корнем, по которому они неслись, стояли обычные яблони да вишни, там, среди садов виднелись аккуратные домики. Везде заметна была жизнь, движенье...
   Владислав говорил:
   - Сейчас подъём начнётся, а там уж - только держитесь!
   Ствол дуба надвинулся - огромными, покрытыми многочисленными наростами формами раздался во все стороны, так за ним ничего и видно не было. Белки, разогнались и неслись как хорошие скаковые кони - вот корень начал выгибаться вверх - всё больше и больше становился этот уклон, и вот колесница вдруг приняла вертикальное положение - теперь неслась вверх по стволу.
   Белки привычно, без всякого труда, вцеплялись своими могучими когтями в кору, совершали всё новые и новые рывки, скорость их не только не замедлилась, но, пожалуй - ещё ускорилась.
   Шипы в колёсах верно входили в отверстия в коре (кстати сказать, толщина коры в дубах-великанах была под десять метров, так что даже и самого незначительного вреда они не могли причинить).
   Владислав пояснял:
   Ну теперь уж до самого верха ни остановить, ни повернуть никак не получится - сами понимаете. Это, пожалуй, один из недостатков нашего беличьего транспорта, однако ж мы привыкли к этому...
   Белки вознесли их уже по крайней мере на две сотни метров, теперь, корень по которому они неслись до этого, казался обычным древесным корнем Затем они обогнули похожие на широкие дороги ветви, и, поднявшись от земли уже больше чем на версту, приближались к самым верхним из обжитых ярусов дуба.
    Друзья примечали, что между ветвей проходит множество всяких лесенок, свешивались подъёмники, кое-где, почти сливаясь с зеленью, красовались изящные, небольшие домики. И у этих домиков были разбиты небольшие сады, и, тем людям, которые там ходили, и работали, совсем не страшно было находиться на такой высоте - столь же они к этому привыкли, как иные - к хождению по земле. Ветви дуба защищали их от слишком сильных, естественных на такой высоте ударов ветра... Владислав пояснял:
   - Здесь и сейчас, в летнюю пору было бы весьма холодно, а уж зимой то такой мороз, что и шагу бы не сделали - в ледышки обратились. Однако, будет вам известно, что корни дубов только в верхней своей части древесные, уходя же в недра земли они постепенно каменеют, но и в этом камне есть жизнь - из самых недр земли поднимается по ним пламень, и он придаёт жизнь этим троим богатырям, именно благодаря корням дубы в земле удерживаются. Из-за таких корней мы не чувствуем холода. А вот листья вянут - окажись вы здесь в пору листопадов полюбовались - это воистину величественное зрелище...
   К слову сказать, листья у дубов великанов, пропорционально их размерам вырастали за весну до нескольких метров, а когда падали вниз, то были подобны парусам неких солнечных кораблей. Листья эти были так легки и мягки, что и маленького ребёнка можно было без всякой боязни оставить под этим листопадом ...
   Но вот, наконец, дорога закончилась.
   Они остановились возле самой верхней из обжитых ветвей. Ветвь эта была метров пяти в диаметре, и, так как ходить по ней было всё-таки весьма опасно, то проведена была ровная деревянная дорога, окружённая перилами. Если перегнуться через перила, и взглянуть вниз, то можно было видеть нижние ветви, на которых, ходили, делали свою повседневную работу люди, под ними ещё и ещё обжитые ветви - и всё это было окружено массивными, пышными облаками зелени.
   Быстро шли они по этой дороге, навстречу им попались несколько воинов, одеяния которых, в отличие от светлых одеяний дружинников Белого града имели зеленоватые оттенки. Они почтительно склоняли голову перед воеводой, не без изумления узнавали Окомира - и ему кланялись...
   Минут пять они шли, а потом началась лестница, по которой поднялись ещё метров на двадцать, и там, вдруг распахнулась площадка...
   Владислав проговорил:
   - Не бойтесь - ветром вас не унесёт - это место защищено волшебством.
   Позади осталось лиственное море - здесь ветвь изгибалась в южную сторону, и именно на этом изгибе и была расположена эта смотровая площадка.
   Открывался вид не только к югу, но также была видна и значительная часть мира к западу и востоку.
   Ребята сразу бросились к краю площадки, и, вцепившись в ограждения, сразу же всё своё внимание устремили к морю...
   Вообще-то, от основания дубов-великанов и до морского берега, было, по крайней мере, пять вёрст, однако ж им казалось, что море начиналось прямо под их ногами - стоило только шагнуть и...
   Огромная чаша, наполненная ветрами и белыми, едва приметными гребешками волн, и, совсем маленькими, но стремящимися к чему-то неведомому парусами - таким представилось им море.
   Окомир дал им порадоваться, а потом проговорил:
   - А теперь - взгляните-ка внимательнее на юг, ведь именно туда ведёт наша дорога...
   Далеко- далеко на юге, вздымалась исполинская гора - казалось, она прямо на глазах разрасталась, надвигалась, и уже ничто не могло противостоять её мощи.
   Там, в невообразимой дали за морем, гора представлялась столь необъятной, что, под тяжестью её, казалось, должна прогнуться, разломиться исполинскими трещинами, рухнуть в преисподнею земля. Но... гора была призрачной - сливалась с воздушными массами, и только в центре её, где мрак сгущался всё больше, мерно пульсировало что-то непроницаемо чёрное, что было сердцем всего этого ужаса...
   Окомир проговорил:
   - Вот в сердце этой тьмы и идёт наша дорога...
   
   * * *
   
   Потом они оставили площадку, и был ещё небольшой пир, в доме воеводы Владислава. Дом этот размещался на несколько уровней ниже смотровой площадки, на одной из ветвей, и туда спускались уже на корзине, к которой были прицеплены канаты...
   Спать улеглись перед самой зарей, а через три часа Окомир уже будил, говорил, что пора в дорогу.
   Лик старца казался спокойным как никогда. Конечно, ребята чувствовали себя ещё довольно сонными, но, когда на них было вылито по чану холодной, родниковой воды, когда вспомнили они, какой сегодня необычный, волнующий день - отплытие, в эту вольную стихию, в море, то сразу же вскочили, и через несколько минут уже привели себя в порядок...
   От этой ветви, и до подножья дуба (а их разделяла добрая верста), их вновь несли белки, и это действо было ещё более завораживающим, нежели подъём.
   Пожалуй многие например из Яблоневских жителей, окажись они на месте ребят, кричали бы, глаза закрывали, да и в обморок бы, пожалуй, падали. Друзья не кричали - лица их были сосредоточены, глаза пылали. Белки прыгали, переносились метров на десять, тут же делали новый прыжок. Спицы в колёсах колесницы с невероятной скоростью сцеплялись, и тут же разъединялись с корой - это была почти скорость свободного падения, и, хотя такой спуск казался очень опасным - по словам Владислава, ни разу за все века использования этого транспорта, не было ни одного несчастного случая...
   Потом поверхность стала плавно выпрямляться, переходить в корень, постепенно замедляли свой бег и белки, и вот совсем остановились неподалёку от набережной
   И уже виден был маленький кораблик - их "Ласточка".
   Оказывается, по приказу Владислава, на борт им нагрузили всяких яств.
   Воевода отвечал на их благодарности:
   - Это ли угощение?.. Остатки от былой роскоши - не более того. Ведь теперь не то что купцов не увидишь, теперь и наши рыбаки в море бы выходить не стали, если бы не наши наблюдательные посты. Пиратов боятся, и... правильно делают. Ведь пиратские гнездовья где-то у южных берегов Тёплого моря, а налетают они столь стремительно, что наш флот никакого отпора им дать не может. В каждый из их кораблей грифон запряжен. Говорят, что они могут в один час преодолевать до сотни морских вёрст. Так-то... Советую вам держаться восточных берегов, ну да Окомир знает...
   Всё же в последнее мгновенье, когда они уже ступили на палубу, воевода не выдержал - по щеке покатилась одинокая, тяжёлая слеза.
   Потом Владислав прошёл на южную часть пристани, и долго там стоял, смотрел вслед уже уплывшему кораблику...
   
    * * *
   
   Слышался всё нарастающий рокот морских валов, чувствовалось свежее, ласковое, обволакивающее дыхание моря, когда Окомир, взглянув на восточный берег Ологи, ближе к которому они теперь плыли, неожиданно сказал:
   - Здесь сделаем небольшую остановку. У нас неожиданно появился новый попутчик.
   Конечно, ребята были немало изумлены, и расспрашивали Окомира - тот, однако, ничего не отвечал, но только загадочно улыбался. Юноши и сами вглядывались в колышущийся метровыми травами берег, но ни одной человеческой фигуры там не видели. Только конский табун стоял неподалёку от вод.
   И вот они уже причалили, вот перекинули на землю мостик, и, вдруг - взлетел по этому мостику, сияющий, словно из облаков сотканный конь - в каждом движении его была такая скорость, такая лёгкость, что, казалось - он - это свет, и никакая сила не может его остановить.
   Он тут же подбежал к Окомиру, и склонил голову, затем подлетел к ребятам, и, взглянув в глаза каждому, приветливо кивнул. Ребята были поражены - это были не звериные, но и не человеческие глаза; в них была мудрость, и была там печаль - глубокая, вековая печаль...
   - Вот он, наш новый попутчик, - проговорил Окомир. - Ему много имён, а настоящего имени - никто не ведает. Он самый быстрый, из всех коней земных - он в небесах был рождён... И он идёт с нами, в Кощеево царство. Я знал это и прежде. А почему он оставляет это раздолье, я расскажу вам в своё время.
   - Как же звать его? - спросил Изяслав.
   - А как вам угодно.
   И тогда Ваня сказал:
   - Ветер
   Конь тряхнул своей белейшей, сияющей гривой, издал громкий и сильный, подобный нахлынувшему ветру крик - он прощался со стоявшим на берегу табуном...
   
   
   
    ГЛАВА 5
    "ТЁПЛОЕ МОРЕ И СЕРЫЕ СКАЛЫ"
   
   Вольный морской ветер наполнял паруса "Ласточки", уносил её всё вперёд и вперёд.
   Конь Ветер, прохаживался по палубе, а Володя, Ваня, и Изяслав подходили к этому удивительному созданию, разглядывали его. И вот Изяслав заметил:
   - Смотрите - у него на хребте... У него прежде были крылья...
   Несмотря на то, что произнесено это было шёпотом, Ветер всё-таки услышал - он повернулся в сторону озарённого солнцем, волнистого моря, и каждый из друзей увидел, что в его глазах заблистали яркие слёзы.
   А потом он опустил на плечо Изяслава свою голову, и издал печальный, долгий вздох...
   И тогда все заметили, что на хребте его глубокие шрамы...
   Тут их окрикнул Окомир, который стоял возле штурвала:
   - Подойдите сюда...
   И Ветер и ребята подошли. Окомир проговорил:
   Ну что ж, ежели вы заметили, ежели названный Ветром позволит, тогда я поведаю одну печальную историю...
   Ветер согласно кивнул головою, и старец начал рассказывать.
   
    * * *
   
   "Три сотни лет тому назад, окажись вы в наших бескрайних степях, да взойди на Родниковый холм высокий, так в час полуночный - увидели бы вы, что среди звёзд, словно бы серебристые свечи плывут; всё ближе и ближе они, и так ведь хорошо на них любоваться. Всё ближе и ближе свечи те приближаются, и вот уже видны гривы, вот уж приметны искры, которые из-под копыт сыплются. Это два крылатых коня, один из них сейчас пред вами, вторая - верная, любимая подруга его...
   Вот два этих коня касаются своими копытами трав, склоняются над водами источника, и пьют...
   В те времена Кощей уже был изгнан в подземное царство, однако и в этом мире у него оставалось множество приспешников, да и сам он, с помощью волшебных зеркал, мог наблюдать то, что происходит на поверхности. И ни что не разъяряло его сердце так, как вид этих двоих небесных коней - безумный, яростный пламень изжигал его изнутри и не ведал Кощей ни мгновенья покоя...
   Наконец, придумал тёмный властелин, как заманить их в ловушку.
   Знал он, как любят они источник Родникового холма - это было их любимое место на земле. Вот наступила ночная, серебристая пора, и из небесных просторов, как и в каждую ночь до этого, спустились, размахивая своими крыльями, два крылатых коня.
   Милая подруга нашего Ветра как и всегда склонилась над водами, и тут же отпрянула, и в тревоге пропела:
   Нет-нет - не пей отсюда, Любимый. Я чувствую - из недр земли прогрызся к нашему источнику ядовитый змей, теперь он впускает в эти воды яд...
   Ветер привык во всём верить своей подруге, однако ж здесь, впервые за всё время усомнился, и вот, что отвечал:
   - Ты ошибаешься! Никакая сила не может причинить ни малейшего вреда Роднику ...
   И вот, когда он уже готов был сделать глоток, она лёгким толчком отстранила его. Слёзы выступили в дивных глазах её, взмолилась она:
   Взгляни - те дивные травы, которые всегда здесь цвели да благоухали, теперь пожухли, склонились, мёртвые стоят. Неужели же хочешь им уподобиться?..
   И действительно - те травы и цветы, которые ещё недавно так дивно расцветали возле живительного, журчащего потока, теперь мёртвые, сухие лежали на земле. Однако ж и тут не послушался Ветер, не ведал он зла, доверчив был, и вновь склонился над потоком.
   Тогда верная подруга его, видя, что никак иначе не поможешь, решилась на великую жертву, вновь отстранила она его, и молвила:
   Что ж - сейчас ты убедишься в правоте моих слов. Прощай, милый друг!
   Сказала так, испила один глоток, и тут же пала бездыханная.
   Потемнело в глазах у Ветра, страшная мука сжала его сердце. Закричал Ветер так, как никогда не кричал - по всей степи пригнулись и скорбно вздохнули, сочувствуя ему, травы.
   А потом задрожала земля, пошла трещинами, разорвалась - из разрыва глянула на Ветра отвратительная, смрадом веющая змеиная морда, вот распахнулась пасть, и оттуда, вместе с раздвоенным, бешено извивающимся языком, вырвалось насмешливое шипенье:
   - Она ещё жива. Мой яд останавливает сердце, но, стоит залить ей в уста иную, пламенную жидкость, и тогда оживёт твоя подруга. Только вот она проснётся уже в моём царствии, и там ей придётся стать моей рабыней! Она будет дышать пламенем, жечь, убивать...
   Затем змей дыхнул на него ядовитым облаком - небесный конь тут же ослеп, и пал без чувств...
   Очнулся он, разбуженный лучами восходящей зари, и уже после узнал, что без жизни, без движенья пролежал, омываемый водами источника тридцать три дня и тридцать три ночи. Родник больше не был ядовитым - он изгнал из него змеиный яд, и конь смог подняться, и взмахнуть своими крыльями.
   Прошло много времени, пока Ветер не познал окончательно, зачем Кощей оставил ему это существование - только чтобы издеваться над ним, чтобы окончательно сломить того, кто прежде разжигал в нём такую лютую ненависть.
   Теперь каждый раз, когда Ветер склонялся над каким-либо источником - воды окрашивались в пылающий, кровавый цвет, и проступали невыносимые виденья: он видел мучения своей любимой.
   И вот Ветер полетел в Пустыню Смерти. Он несся к воротам Кощеева царства, а навстречу ему, до самого поднебесья взвилась исполинская, тёмная буря.
   Ветер понимал, что шансов на победу нет. И всё же он бросился в этот мрак, в эти вихри из стремительного, раскалённого песка сцепленные. Он размахивал крыльями, он вгрызался всё дальше в этот удушливый, ядовитый мрак - он чувствовал, как смертоносный жар ядом наполняет его тело, но он, уже ничего не видя, всё же продолжал прорывать куда-то вперёд.
   Последний, страстный рывок - кажется, Ветру почти удалось прорваться. Но заскрежетал, разъярённый таким упорством голос Кощея:
   - Вы никогда не будете вместе! НИКОГДА!!!
   И точно молот исполинский ударил Ветра, вбил в ядовитые пески Мёртвой пустыни, и сверху песками засыпал. Кощей, думая, что навеки расправился с ним, убрался восвояси...
   Однако, Ветер был жив. Он, превозмогая боль и усталость, медленно, рывок за рывком, смог выбраться из-под песчаной насыпи. Кое как смог приподняться на дрожащие копыта, хотел взмахнуть крыльями, и тут оказалось, что крылья его больше не слушаются, что они сломаны, висят ненужными, отягощающими ошмётками, и стекает из них чёрный яд...
   Никому не ведомо, и даже сам Ветер едва ли сможет вспомнить, как ему всё-таки удалось доползти до берега Тёплого моря. Но, так или иначе, рыбаки стоявшего неподалёку селения увидели конское тело, которое возле самой полосы прилива лежало.
   Сначала подумали, что - это скелет, ибо настолько он исхудал. И, только когда подошли ближе, то обнаружили, что в Ветре ещё теплится жизнь. Здесь силы оставили его - он замер в тщетном, последнем усилии у морских вод, которые конечно не могли избавить его от страшной жажды.
   И увидели рыбаки его крылья, которые совсем уже потемнели, и сгнили - поняли, какой перед ними конь, и, отнеся в селение, не жалели сил, чтобы излечить его.
   Много дней и ночей боролись они за его жизнь, и тогда то и пришлось отрезать крылья, потому что иначе Кощеев яд разъел бы всё его тело.
   Но окончательного излечения всё-таки не приходило - тогда изрёк один из тех целителей:
   - Есть на земле такое место, которое особенно дорого ему. Там земля родная изгонит из него остатки яда.
   .На следующий день корабль уже нёсся, рассекал просторы морские к родной, Русской земле.
   .И вынесли Ветра на Родниковый холм. Два дня пролежал Ветер без движенья, а на рассвете третьего вскочил, полный новых сил, но только без крыльев...
   И с тех пор остался в степях, с ветрами, да с табунами носился, да только не было такого мгновенья, когда бы не снедала его тоска-боль за Любимую; ведал он, что в Кощеевом она царстве, мучается...
   Конечно, хотел проникнуть туда, но всё не представлялось возможности, и вот, наконец, появились мы.
   
    * * *
   
   По окончании рассказа, Ваня подошёл к Ветру, и, склонив перед ним голову, проговорил:
   - Теперь ты наш друг, и мы, чтобы ни случилось - не оставим тебя, и вызволим твою любимую. Ежели тебе суждено погибнуть, то мы погибнем вместе...
   Конь вздохнул, но вот его небесные глаза засияли, одарили новым, прекраснейшим сиянием ...
   А "Ласточка", улавливая попутные ветры, всё плыла и плыла, в видимости восточного берега Тёплого моря. До берега было не более пяти вёрст, и хорошо видны были вздымающиеся на холмах дивные, украшенные мраморными, изумрудными, рубиновыми, радужными башнями, дворцами и роскошными садами - города, большие и малые. Видны были порты и там пышным разноцветьем вздымались корабельные паруса.
   Ваня многие часы проводил, стоя у борта, любуясь - глаза его мечтательно пылали. Несколько раз ему даже довелось посмотреть туда в подзорную трубу, и он увидел не только фигурки людей и диковинных животных (в основном - верблюдов), не только невиданные им прежде пальмы, но и над всем этим - волнующее величие далёких гор.
   Конечно, из уроков географии он знал, что - это Кинидия; вспоминались и сны, в котором он был путешественником, пробирался через неисследованные джунгли к тем непостижимым, воистину божественным горам. А Окомир говорил:
   - Затаилась, готовится к большой беде Кинидия. Из портов - видите - ни единого кораблика не выходит - опасаются пиратов. Теперь разве что весь Кинидийский флот, собравшись, может выйти в море, но и то не безопасно - ведь Кощей может наслать шторм такой силы, что половина флота разом будет затоплена...
   Теперь по указанию Окомира, один из ребят сидел на верху мачты, и оттуда наблюдал в подзорную трубу либо юг, либо запад - в том случае, если бы вдруг появился какой-либо парус или же какое-нибудь тёмное пятно, неестественно быстро движущееся над водами, то в его обязанности входило немедленно оповестить об этом иных.
   Однако чем дальше они плыли, тем гуще становилась расползшаяся по южным небесам, тяжкая, иссушённая мгла. Она не была совсем непроницаемой, она медленно, вязко сгущалось, и, казалось, что плывут они в некое раскалённое болото.
   Чем дальше к югу, тем становилось жарче, Солнце палило немилосердно, и, если жители Кинидии привыкли к такому пеклу, то русичам было невыносимо.
   Ветер и Окомир каким-то образом умудрялись не поддаваться этому жару, но ребята буквально изнемогали. Частые купания в защищающем от акул загоне, помогали ненадолго....
   Десятый день морского плаванья выдался особенно жгучим, и тот ветерок, который придавал силы корабельному парусу, теперь совсем истомился, умер, парус сник. Весь тот день Окомир провёл в капитанской комнатке. В тяжёлом, беззвучном воздухе, как казалось, на многие вёрсты окрест разносятся звуки от перелистываемых им страниц, слышался его прерывистый, выговаривающий заклятья голос. И вдруг, в окружающем безветрии тёмно-зеркальной поверхности моря парус победно взвыл, стал раздуваться, и "Ласточка" вновь полетела вперёд, в царствие жара.
   Спустя некоторое время на палубу вышел и сам Окомир. Он прошёл к рулевому колесу, и, заняв у него место, проговорил:
   - Ветер то я наколдовал, да вот скоро иной ветер найдёт... Такой ветер, что мало не покажется... Э-эх - если бы ты только довелось добраться до окончания Серых скал. Ведь там можно и к берегу пристать...
   Ребята знали, что Серые скалы, которые уже второй день пути возвышались на восточном берегу, совершенно не пригодны для того, чтобы к ним причаливало какое-либо судно. Скалы эти, похожие на тысячи и тысячи острейших, вздымающихся к небесам клыков, появились не более чем за тысячу двести лет до описываемых событий, когда разрушено было древнейшее Кощеево царство, и появилась на его месте Пустыня Смерти.
   Тогда дрожала, складками вздымалась земля, трещинами раскалывалась, и вырывался из этих трещин глубинный пламень. Говорили, что Серые скалы были вытеснены из глубин земли Кощеем, взамен образовавшихся там пустот его жуткого Подземного Царства. Вздыбились они не только на берегу, но и на дне, так что подход был буквально усеян острейшими рифами - потому-то ни одно судно, за исключением небольших рыбацких лодочек не подплывало к этим скалам.
   Впрочем, и рыбаки, даже и в лучшие дни редко подплывали к этим мрачным каменным клыкам, веяло от них и мрачностью, и жутью, рыбы там почти не водилась, а та, которая и попадалась, была совсем не вкусная, горькая, словно бы отравленная...
   Что касается замечания Окомира, о ветре, которого "мало не покажется", то тут ребята недоумевали - казалось окружающие массы раскалённого, давящего воздуха никакая сила не сможет сдвинуть...
   Вскоре после этого подошла Ванина очередь дежурить на мачте, глядеть в смотровую трубу.
   У него была бутылка с прохладительной, фруктовой жидкостью - одним из подарков Владислава-воеводы, однако ж, несмотря на то, что этот напиток действительно был очень хорош для утоления жажды - теперь он не помогал - воздух выжигал лёгкие, слепил глаза; всё сильнее кружилась голова, бил там набатом раскалённый, становящийся всё более тяжким колокол...
   Неожиданно Ваня понял, что почти заснул, с трудом приподнял голову и... не увидел ничего, кроме густого марева, в котором плыли, переливались мертвенным, выжженным цветом тёмные круги. Тогда он нащупал бутылку, и вылил, ставшую уже горячей жидкость, себе на голову.
   Это всё же несколько помогло - зрение вернулось - он взглянул в подзорную трубу на юго-запад, куда теперь, вместе с изгибающимся берегом плыла "Ласточка", и тут же крикнул:
   - Тревога!
   Проклиная свою слабость, Ваня понял, что погрузился в дрёму в самое неподходящее время. Из той тьмы, которая густела перед ними вырвались, и теперь были уже в пяти вёрстах несколько массивных, чёрных пятен.
   - Скорее спускайся, и не забудь трубу, - повелел Окомир.
   Ваня уже слетел вниз - протянул ему трубу.
   Окомир принял её, взглянул, и тут же проговорил:
   - Это грифоны, которые везут пиратские суда. Они нас уже заметили, и плывут сюда. Спасаться бегством бессмысленно... Скорее - оставляем палубу.
   Все они, в том числе и Ветер, спустились под палубу на кухню.
   Сияющий конь стоял, и глядел на Окомира мудрыми, всё понимающими глазами. Старец произнёс:
   - Теперь - единственная наша надежда - этот люк...
   И он кивнул на люк, который так хорошо был подделан под пол, что со стороны его можно различить только по небольшому кольцу.
   Окомир подошёл, распахнул люк, дунул на кольцо, и вдруг оно оказалось в его ладони. Старец тут же бросил его в воду, и теперь, если закрыть люк, то даже и внимательно приглядываясь, невозможно быо его разглядеть.
   ...И тут прямо над их головами раздался оглушительный и отвратительный, похожий на звук раздираемого мяса вопль.
   Затем последовал удар - это пиратское, массивное судно врезалось в маленькую "Ласточку", и тут же полетели хищные абордажные крючья, тут же затопали по палубе тяжеленные, многочисленные ноги - раздались голоса, похожие на ненавистнические вопли...
   Первым в люк прыгнул Ветер - его конское тело сразу же ушло под воду. За ним, один за другим, прыгнули трое ребят, а последним в морские воды погрузился Окомир. Он же закрыл люк.
   Они оказались во мраке.
   Гулко плескалась вода...
   А "Ласточка" стонала, "Ласточка" дрожала под многочисленными ногами.
   Что-то там беспрерывно падало, грохотало, трещало, ломалось, слышались такие удары и вопли, будто происходило там ожесточённое побоище.
   И вопли, и удары всё нарастали, и вот заскрипели доски прямо над их головами, вот раздался ожесточенный голос.
   - О чём он кричит, вы понимаете? - спросил у Окомира Владимир.
   Окомир отвечал шёпотом:
   - Капитан говорит о том, что сам, в подзорную трубу, видел на нашей палубе фигуры людей, и ещё какого-то зверя - это он Ветра подразумевает. Его команда продолжает обыскивать "Ласточку", но, понятное дел, никого ещё не нашли.
   Капитан вопит, что всех на медленном огне поджарит, коли они нас не найдут. Вот они и продолжают искать, заодно переносят всё, что считают ценным на своё судно...
   Некоторое время ничего не изменялось - всё тот же грохот да вопли, и только удивительным казалось, сколь же долгое время маленькая "Ласточка" может выдерживать все эти удары, и откуда на её борту столько предметов, что можно столько их валить... Но вот вновь заговорил Окомир:
   - Ага - капитан надавал тумаков своим подопечным, и орёт, чтобы зажигали "Ласточку" - что ж - этого и следовало ожидать. Некоторое время они будут оставаться поблизости, следить: не выскользнем ли мы из какого-нибудь тайного укрытия на "Ласточке". Так что наша задача - продержаться здесь как можно дольше.
   Топот и крики стали удаляться, вновь завопили грифоны, а в скором времени раздался, постепенно приближающийся треск пламени. Окомир всё тем же спокойным голосом вещал:
   - Нельзя забыть и о той буре, о приближении которой я говорил ещё прежде. Мы не должны выплывать отсюда, прежде чем уплывут пираты, но и задерживаться нельзя. До начала бури мы должны добраться до Серых скал. Будем делать так - пусть каждый по очереди осторожно выплывает, и, прижимаясь к борту, немного выглядывает...
   Прождали показавшуюся невыносимо долгой минуту, и тогда Ване первому выпало выплывать и выглядывать.
   Он, придерживаясь руками за дно, подплыл к его краю, и осторожно, половиной лица выглянул.
   Пиратская флотилия, судов в тридцать (а это была лишь незначительная часть их флота), выжидающе замерла в двухстах метрах. Грифоны, эти двухголовые птицы, часто утаскивающие Кинидийских слонов, и клювами раскалывающие гранитные глыбы, носились, прицепленные к судам крепчайшими цепями, и, исполняя волю кормчих, выделывали круги, оставляя часть цепи ненапряжённой, а суда - на месте...
   Ваня вернулся, и вкратце поведал, о том, что видел.
   Спустя ещё минуту поплыл Ярослав, и, вернувшись, доложил, что сверху уже сыплются пылающие обломки. Отправившийся следом Володя подтвердил слова Изяслава, и добавил, что за пиратскими судами с западной стороны нарастает стена тьмы. Окомир вздохнул:
   - Это колдовская буря надвигается... Что же они медлят?.. Да у них верно, у южного берега какая-то бухта - грифоны их должны успеть довести туда...
   Ещё минута прошла, и Ваня, выплыв, своими глазами увидел эту грозную картину: от самых вод и до высочайшей точки небес вздымался грозный, молниями пышущий вал - он протягивался от горизонта и до горизонта. А кругом сыпались, шипели пылающие деревяшки, "Ласточка" начинала крениться - уходить кормой под воду.
   Ваня вернулся, рассказал, о том, что видел. Окомир вздохнул:
   - Нет, мы больше не можем оставаться здесь. По-видимому, они решили дождаться до тех пор, пока "Ласточка" не затонет. Плывём к восточному борту - держитесь за руки да найдите какое-нибудь бревно, укроемся за ним.
   Уже невозможно было оставаться в этом временном укрытии. Огонь гудел над головами. Что-то с грохотом валилось на люк, из досок выбивался густой, удушливый дым.
   И вот они нырнули и поплыли. Поверхность воды над их головами была мутна от осыпающейся на неё гари, метались по ней блики пламени, новые и новые обгорелые доски и брёвна падали в воду.
   Они выбрали одно бревно показавшееся побольше иных, и, схватившись за него руками, осторожно вынырнули и, прижимаясь к ещё жаркой его поверхности, огляделись.
   Лишь с одного пиратского судна могли их увидеть, и вот грифон, круживший над этим судном, издал боевой, оглушительный вопль, несколько раз из всех сил взмахнул крыльями, и мрачное это судно устремилось к пылающей "Ласточке".
   Но на самом деле их не заметили, и судно, описав полукруг, влилось в пиратскую армаду, которая убиралось восвояси.
   Этого ребята уже не видели, потому что на фоне юго-западного небосклона многометровым факелом пылала "Ласточка", корма её уже полностью ушла под воду, и только объятый пламенем, увенчанный расправившей крылья ласточкиной фигурой нос ещё вздымался над морем.
   Но очень быстро и над носом сомкнулись воды. Теперь на поверхности покачивалось много обгорелых брёвен. Значительная часть мачты, с потемневшим, изодранным обрывком паруса плавала неподалёку.
   А над всем этим - клубящаяся, беспрерывно сыплющая молниями надвигалась стена мрака.
   И вот первый удар бури - засвистел, в клочья разметал клубы дыма сильный порыв отнюдь не морского, но пустынного, удушливого ветра.
   Появились первые, пока не большие волны - однако видно было, что с юго-запада движутся волны всё более и более высокие. И дальше, в клубящемся мареве чудились уже настоящие исполины, постепенно переходящие в сыплющую молниями стену мрака.
   - Быстрее - плывём к берегу, - спокойным голосом повелел Окомир.
   Они повернулись на восток, и тут сердца защемило от отчаянья - до берега, который больше всего походил на усеянную острейшими клыками пасть было по крайней мере две версты, и о том, чтобы преодолеть это расстояние прежде чем нахлынет сильнейшая часть бури нечего было и думать.
    Тогда взглянул на них небесно-мудрыми глазами Ветер, и издал несколько звуков - столь мелодичных, что и какой-нибудь человеческий, умелыми руками созданный инструмент едва ли смог бы повторить их.
   Окомир повелел:
   - Держитесь за него - он пловец столь же хороший, как и бегун.
   И только ребята взялись за его шею, как Ветер начал делать сильные, стремительные рывки к береговым зубцам. Он действительно плыл быстрее, нежели какой-либо из человеческих пловцов, однако всё-таки недостаточно быстро, чтобы обогнать бурю.
   Их то возносило на волну, то кидало вниз, всё чаще смыкалась над их головами вода. Уже не было видно Солнца - низко над головами пролетала ядовито-тёмная завеса, брызжущая ветвистыми, бордовыми молниями. Сзади же стремительно нарастал беспрерывный, раздирающий, казалось, и небеса и море грохот. Каждая новая волна была выше, сильнее предыдущей, и в каждой новой волне чувствовалась тёмная, сжимающая тела сила ...
   - Быстрее же, быстрее! Прошу тебя - быстрее! - торопил Ветра Ваня, и сам, хотя от этого едва ли была какая-то польза, грёб свободной рукой.
   Вот их понесло вниз - вокруг всё потемнело, и, по нарастающему сзади грохоту ясно было, что сейчас обрушится, раздавит их исполинский вал. Ребята быстро оглянулись и увидели только часть жадно несущейся на них тёмной водной стены.
   Окомир проговорил голосом столь сильным, что каждый, несмотря на грохот, хорошо слышал его:
   Вберите воздуха. Ныряем и плывём под водой, сколько хватит сил...
   И вот Ветер нырнул, увлекая за собою и друзей, которые из всех сил вцепились в него
   Стало совсем темно, но всё же в мрачный водных массах можно было различить вздымающиеся от незримого дна, и метров пяти не доходящие до поверхности каменные шипы.
    В общем, они достигли уже тех прибрежных вод, в которые не решались заходить даже самые отчаянные капитаны.
   Здесь воды полнились незримыми, стремительными мускулами, которые то пытались вздёрнуть их обратно, на поверхность, то вдавливали в морскую пучину к каменным клыкам.
   Чувствовалось, что Ветер отдавал все силы, чтобы только не поддаться этим водным токам; ребятам и самим приходилось несладко - они вцепились в Ветра, но всё же чувствовали, что водная стихия постоянно их отдирает, относит куда-то прочь, что пальцы разжимаются.
   Уже не хватало воздуха, горели лёгкие.
   Сверху навалился особенно сильный поток, Ветер пытался справиться, однако незримая эта сила была слишком велика, коня закружило, стремительно метнуло вниз. От этого рывка у Вани оказалась вывернутой рука. И он оказался оторванным от Ветра от друзей. И Ваня, забыв, что он под водой, от ужаса закричал...
   И тут сильная рука перехватила, удержала готового кануть в этой круговерти Ваню - юноша сразу же узнал - это была рука Окомира.
   Дальнейшего Ваня не помнил...
   
    * * *
   
   Первое, что услышал Ваня, когда очнулся, был оглушительный вой ветра; первое, что увидел - уродливые каменные нагроможденья.
   Казалось, что некто выдрал из ещё живых, раскалённых, жидких недр земли нутро, а потом всё это застыло и теперь топорщилось бесчисленными каменными сосульками, чернело впадинами; всё кривилось, изгибалось, содрогалось под ударами бушующей где-то за этими стенами стихии.
   Неподалёку горел, трещал, изгибался маленьким язычком робкий костерок. В свете этого неверного пламени можно было разглядеть Изяслава и Ветра. На теле коня появилось несколько сильных, темнеющих ушибов; у Изяслава же синяки и ссадины покрывали всё лицо, один глаз заплыл - Изяслав тяжело, глубоко дышал - он находился где-то меж забытьём и жизнью; разбитые его губы медленно шевелились, выдыхали какие- то неясные слова.
   Что же касается Окомира, то Старец склонился над Ваней, подносил к его губам чашу с только что сваренным целебным питьём, приговаривал:
   - На вот - выпей - это тебе на поправку...
   Ваня отхлебнул, кашлянул - боль прожгла грудную клетку.
   Осторожней, осторожней...
   А где Володя?..
   Володю мы не нашли... пока что...
   Да что же мы тогда здесь?!..
   Ваня попытался подняться, но тут его тело резануло такой болью, что он заскрежетал зубами - едва сдержал крик. Окомир молвил:
   - Спокойнее... Всё будет хорошо
   И только теперь Ваня заметил, что рукав на левой руке Окомира разодран, пропитан кровью, сама же рука же рука перевязана и не подвластна ему.
   Старец попытался улыбнуться, и продолжал:
   Это ещё ничего - легко отделались - ведь поднялась такая волна, что нас непременно должно было разбить о скалы. Но нам очень повезло - здесь, между скал узкое ущелье, и именно в это ущелье мы и попали...
   И долго мы здесь? - спросил Ваня.
   Не более часа.
   И вы утверждаете, что мы легко отделались! - тут же взорвался юноша. - Сидим здесь, укрывшись, в тепле у огонька, а Володя - там...
   Ваня, побледнев, ухватившись руками за один выступов, стал подыматься - ноги его дрожали, губы были сжаты в белую полоску.
   Ваня смог сделать несколько шагов, но там силы оставили его, и он повалился бы, если бы его не поддержал, не уложил осторожно Окомир.
   Тут мягкое покрывало сна нахлынуло на Ваню ...
   Вновь Ваня очнулся и Изяслав, который сидел рядом, кивнул ему и проговорил:
   - Ну, ты уже достаточно поправился, пора и Володю искать, - и обратился к Окомиру. - Правильно я говорю?
   - Да, - кивнул старец.
   Они вышли из пещеры. Сразу подняли головы, и увидели над унылыми, искривлёнными каменистыми шипами - сияющее синевой, всё льющееся солнечным светом, ясное небо. И так грустно было от того, что у Ветра уже нет крыльев, что не может унести их из этой мрачной, безжизненной страны острого камня...
   По стенам ущелья, причудливо дробясь, метался гул волн.
   Сделав десяток шагов, они вышли на каменистое побережье.
   Здесь их взорам открылась уже целая половина небосклона, и видно было, что на юге и на юго-западе ясный его цвет увядает, отравленный постоянно подымающимися из глубин Мёртвой пустыни ядовитыми, раскалёнными потоками, а ещё дальше к югу клубилась, в любое мгновенье готовая обрушиться новой бурей мгла.
   На море - ни единого паруса, но им уже было известно, как быстро передвигаются пираты...
   Они оглядывались, высматривая какие-либо следы Володи, но ничего не было. Тогда они вернулись в ущелье, и, внимательно оглядывая кривые стены, пошли по нему.
   Первым заметил Ветер - он наклонил голову, и копытом ткнул в кусок материи, который забился в расщелину между каменными плитами. Ваня, который стоял ближе, вытащил этот лоскут, и тут же проговорил:
   - Это от Володиной рубахи...
   Но Ваня приметил также и то, что лоскут был пропитан кровью. Он ускорил шаги, и шёл теперь первым, едва ли не бежал. Стены постепенно сужались, и здесь уже не могли идти двое рядом - во всяком случае тогда бы постоянно задевали за беспорядочные острые каменные наросты.
   Вдруг Ваня насторожился и прошипел:
   - Глядите!
   Он указывал на след от когтистой лапы.
   Окомир проговорил:
   - Ни на тигра, ни на льва это не похоже - слишком велик этот... Хм-м, кто же это может быть?..
   - Да какая разница, как называется этот зверь! - вновь воскликнул Ваня. - Главное, что этот зверь хищный. И Володя...
   Ваня не договорил, бросился бежать - спотыкался, но хватался за узкие стены, удерживался и продолжал бежать. За ним поспешал, тяжело дышащий, Изяслав, а следом нёсся, едва-едва не ранясь о стены, Ветер. Окомир, как ни старался, значительно отстал от них...
   Вот ущелье сделало резкий поворот, и Ваня пролетел его, только чудом не налетев на копьём выпирающий каменный шип.
   Сразу за поворотом ущелье расширялось, и делилось на несколько частей. Вверх вздымалась растрескавшаяся, массивная лестница.
   Вот загрохотал в этом каменном лабиринте звериный рык.
   Ваня подхватил острый, похожий на копьё обломок скалы, и ещё быстрее, чем прежде, бросился по ступеням.
   Ущелье, поднимаясь вверх, делало очередной поворот, Ваня обогнул его и увидел...
   Отвратительный, усеянный ядовито- кровавыми пузырями полутораметровый паук, размахивал своими, похожими на чёрные сабли, лапами, и, яростно визжа, напирал на кого-то мечущегося на фоне довольно большой пещеры.
   Ваня оказался за паучьей спиной, и ударил его своим каменным копьём. Юноша вложил в этот удар всё своё отчаянье, всю жажду спасти друга.
   Паучий панцирь затрещал, проломился, что-то клейкое плеснулось Ване в лицо, паук бешено дёрнулся, и с воплем от в ушах заложило, перевернулся на спину, и, бешено взмахивая своими сабельными лапищами, принялся кататься.
   Ну а сам Ваня успел соскочить - он ничего не видел - брызнувший на него яд нестерпимо жёг лицо, и особенно - глаза. Он пытался подняться, и не видел и не слышал, что, истекающий чёрным ядом паук бросился на него, жаждя разодрать в клочья.
   Однако наперерез пауку бросились и Изяслав, и Ветер - Изяслав в прыжке нанёс сильнейший удар в распахнутую, капающую ядом пасть, ну а Ветер встал на дыбы, и передними копытами поразил паука сокрушительным ударом, от которого тот переметнулся через площадку, и, пронзённый каменным шипом, замер навеки.
   Как раз к этому времени подоспел Окомир, и сразу же направился к Ване, склонившись над ним, прежде всего платком вытер с его лица паучий яд, а затем достал небольшую бутылочку, и, откупорив её, осторожно обтёр лицо стонущего юноши некой благоуханной мазью.
   Ванино лицо наполнилось нездоровым блекло-красным цветом, кое-где залегли трупные пятна
   Но Окомир вздохнул облегчённо:
   - В глаза яд не проник... Только всё равно некоторое время придётся проходить с повязкой.
   Окомир отодрал длинную полосу материи от рукава своей одежды, и обмотал вокруг Ваниной головы, загородил его глаза.
   - Где Володя? - простонал Ваня.
   И тут все они, до этого склонённые над Ваней оглянулись, и обнаружили, что они не одни живые на этой каменной площадке. Окомир произнёс:
   - Как же я мог забыть - ведь это - вегры. А точнее - их детёныши...
   У входа в пещеру сидели два детёныша вегра. Это были крупнейшие, более сильные нежели тигры хищники джунглей. Стоящий на четырёх лапах вегр порою достигал высоты двух с половиной метров, и когда напрягал своё слитое из могучих мускул тело, то мог совершать прыжки на десять, а то и на пятнадцать метров.
   Вегр в одиночку мог справиться и с буйволом, и со слоном, но на человека нападал только в исключительных случаях - когда какой-нибудь отчаянный сам охотился на этого могучего зверя. Вегр так же как и тигр принадлежал к семейству кошачьих, со всеми характерными особенностями этого вида, шерсть же его имела чёрный цвет, так что, так как охотился он в сумерках...
   Было известно, что когда кинидийцы начали обживать прилегающие к юго-западной оконечности Серых скал земли - и, прилагая огромные усилия, разбили там и сады, и парки, и леса, заселили их птицам и зверьми, то появились там и вегры.
   Вообще-то, их конечно не хотели селить в тех лесах, так как наличие хищников, пусть и не нападающих на человека, неприятно для мирно гуляющих в лесах. Держали парочку вегров в зверинце, а они сбежали, и вскоре расплодились - облавы не помогали, вегры были слишком ловкими и сильными, чтобы поддаться человеку.
   Окомир выдвинул предположение, что, та тёмная сила, которая надвигалась из Пустыни Смерти, принудила оставить те леса и этих вегров. Это семейство отступало всё дальше и дальше в Серые Скалы, пока, не найдя дальнейшей дороги на север, не остановилось в этой пещере.
   И вот стояли перед ними два вегра, которые хоть и были детёнышами, но размерами превосходили даже и крупных домашних собак. О том, что они маленькие, говорила и их пушистая, светлого оттека шерсть (это с годами она темнела и становилась более гладкой - самые же маленькие вегры белели словно облака, и были пушистыми, словно цыплята). А эти двое были измождены долгой борьбой с чудовищным пауком, шерсть на них была измята, кровоточили несколько ран, у одного была вывихнута лапа...
   Но был ещё и третий вегр - тоже маленький - вся его грудная клетка была разодрана. Уже почти не текла из него кровь. Но он был ещё жив, слабо шевелил передними пушистыми лапами, дотрагивался до склонившихся над ним братьями.
   Нельзя было глядеть на эту картину без сострадания.
   Окомир приблизился, склонился над раненым. Молодые вегры, почуяв запах лечебных трав, доверчиво расступились, и один из них, словно огромный котёнок, даже потёрся лбом о спину Старца, и громко мурлыкнул.
   Окомир быстро осмотрел рану, пощупал лапу раненого, и, вздохнув, молвил чуть слышно:
   - Слишком поздно - он умирает...
   Всё же он достал из кармана зелье, которое должно было избавить умирающего от предсмертных мук, и влил в приоткрытую пасть. Затухающие глаза этого вегрёнка выразили благодарность, и он лизнул Окомира в руку.
   Но тут из тёмного зёва пещеры раздался стон, в котором все они тут же узнали стон Володи. Ваня сорвал с глаз повязку, вскочил на ноги, но вынужден был закрыть резанувшие светом глаза, сделал всё-таки несколько шагов, споткнулся, и, если бы не поддержал его Изяслав - непременно бы упал...
   Пещера, в которую они вошли, была довольно большой, у дальней её стены высилась груда обглоданных костей и черепов. Но в центре было ровное, расчищенное пространство. Это пространство это было выстлано пышной периной из трав. На этой перине и лежал, стонал Володя. Володино тело было покрыто слоем спекшийся крови.
   Над ним склонился Окомир, быстро осмотрел, ощупал Володю, и поспешил успокоить Ваню и Изяслава:
   - Никаких серьёзных ран нет - просто рассечён лоб, и от этого кровь залила лицо, так же несколько сильных ударов на теле, но никакие органы не повреждены, и сломанных костей нет...
   В это мгновенье снаружи раздался ужасающий вопль.
   Вопль этот был настолько силён, что пещера содрогнулась, и с потолка сорвалось несколько камешков. В пещеру, белому парусу подобно, влетел Ветер, а сразу вслед за ним ворвался новый, потрясший всех вопль.
   Ещё мгновенье прошло, и вот у входа появилась фигура двух с половиной метров ростом. Распахнулась, усеянная острейшими клыками пасть; мускулы хищника напряглись.
   И тогда вперёд выступил, примирительно выставив перед собою руки, Окомир. Старец приговаривал успокаивающим голосом:
   - Не гневайся на нас, о могучая и бесстрашная вегра. Не мы убили твоего детёныша.. Неужели ты не почуяла вонь одной из этих Кощеевых тварей... Ну а мы помогли оставшимся двоим детёнышам....
   Говоря всё это, Старец делал медленные, плавные шаги, и при последних словах, оказался на расстоянии вытянутой руки от вегра. А вегра всё ещё была напряжёна, и высился своей мускулистой громадой над старцем, рычала яростно.
   Но старец ничем не выдавал своего волнения, и спокойным движеньем положил руку на нижнюю челюсть хищницы, совсем рядом от готовых разодрать его клыков, и проговорил сострадающим голосом:
   - Мы понимаем твоё горе...
   В это же мгновенье в пещеру прибежали два детёныша-вегра (причём один из них сильно хромал на вывихнутую в схватке лапу), и, встав между Окомиром и своей родительницей, принялись тереться о передние лапы последней, издавать урчащие, просящие звуки.
   И тогда вегра выдохнула вал раскалённого в могучей груди воздуха, и разом поникла, опустила голову, повернулась и вышла из пещеры. Окомир вернулся к ребятам и, устало опустился на травяную подстилку
   Изяслав спросил шёпотом:
   - Что ж дальше?..
   - Подождём немного, - проговорил Окомир. - ...Ведь, сдаётся мне - здесь настоящий каменный лабиринт, и без помощи вегра нам из него не выбраться...
   Вегра вышла наружу и тут же вернулась, неся в клыках убитую лань. Несколькими ударами могучих лап, словно топором разрубила её тело, и самые лучшие части передала компании людей - тем как бы извиняясь за тот первый приступ ярости, когда она, ещё не разобравшись в чём дело, едва не набросилась на них. Остальное же она поделила между своими детьми, себе же оставила самую незначительную часть, хотя теперь только стало заметно, что желудок у неё впалый...
   Ребята с мольбою взглянули на Окомира - ведь не стали бы они есть сырое мясо, а никаких дров они за это время не видели.
   - Знаю, знаю... - приговаривал волшебник. - ...и заклятья, чтобы огонь развести знаю... Только бы припомнить...
   Окомир поднялся на ноги, и, выговаривая обрывки колдовских слов, принялся ходить от стены к стене; иногда останавливался, на лице его вспыхивала счастливая улыбка, он выговаривал заклятье примерно до середины, но каждый раз обрывался, махал рукою, приговаривал: "Старость - не младость!", и продолжал своё хождение.
   Наконец Окомир молвил:
   - Хорошо, пусть Ваня и Изяслав идут ищут дрова. Только не отходите далеко, не заблудитесь...
   Когда Ваня и Изяслав направились к выходу, то вегрица вместе ними, и вывела их к такому месту, где жались к скалам ветхие, но многочисленные кустики. Ваня и Изяслав наломали веток, а когда обернулись, то обнаружили, что находятся почти у самой вершины пика, который возносился выше большинства иных скал.
   Когда они вернулись к пещере, Вегра унесла куда-то Кощеева паука, но всё же на площадке перед пещерой ещё было смрадно от ядовитой крови, а потому жаркое решили готовить внутри пещеры. Мясо поджарили на углях, и, надо ли говорить, что до тех пор, пока оно было уже совсем готово, желудки ребят успели уже вовсю изворчаться...
   Наконец, жаркое было приготовлено, и, как показалось ребятам, почти в одно мгновенье от него ничего не осталось. И всё же это, приправленное кореньями Окомира, жаркое удалило голод...
   Пока они "пировали", Окомир вышел из пещеры, а когда вернулся, то проговорил:
   - Надвигается буря, сильнейшая из всех, которые мне доводилось видеть, и единственная наша возможность уцелеть, это спрятаться в этих каменных стенах. И надо поскорее закрыть вход в пещеру...
   Вегрица уже занялась этим. Она выбрала один массивный камень, который не смогли бы сдвинуть и десять сильных мужчин, и передвинула его ко входу в пещеру. Окомир и ребята набрали побольше камней, и тоже перетащили их ко входу - заложили его так, что осталось лишь несколько небольших щелей.
   Окомир прочитал заклятье, и эти последние щели тоже заросли, и по, словам чародея, теперь их кладка была сцеплена также прочно как и цельные каменные стены. Ваня спросил:
   - Ну а обратное заклятье не забудете? Не останемся мы здесь замурованными навеки?
   Окомир ответил
   - Надеюсь, что не забыл.
   Однако, в голосе его не было никакой уверенности.
   В пещере стало бы совсем темно, если бы не оставшиеся от костра угли - но, однако, угли эти мерцали всё слабее и слабее, и, вскоре, должны были совсем затухнуть...
   Снаружи обрушился удар страшной силы - от него содрогнулись стены. Сразу же вслед за первым последовали и второй и третий удары. Казалось, будто с иной стороны отчаянно бьют осадные орудия, всё дрожало, подпрыгивало, трещало, скрипело, а с потолка сыпались уже не только маленькие камешки, но и весьма массивные каменные глыбы...
   Но вот страшнейший из всех удар - пол и стены подпрыгнули, и что-то массивное рухнуло совсем рядом, взметнулось облако пыли, все закашлялись...
   Ещё по меньшей мере час всё дрожало и грохотало, а потом всё стал смолкать
   И, наконец, стало и вовсе тихо.
   - Отойди подальше, - проговорил Окомир. - Сейчас будет небольшой обвал...
   Однако когда он вспомнил и прочитал заклятье, обвал вышел не небольшим, а таким, что была завалена большая часть пещеры.
   Но пробился солнечный свет, и к этому свету, постоянно спотыкаясь, поддерживая друг друга, устремились ребята.
   Когда они выбрались из пещеры, то обнаружили, что многие скалы были раздроблены, всё завалено было камнями, а кое-где трещины прорезывались и в недра земли.
   Вегрица была рядом с ними, а два вегрёнка ковыляли следом.
   - Что, разрушили твоё жильё? - жалостливо спросил Володя, который, опираясь на Ванино плечо, уже мог ходить.
   - А сколько сейчас людских жилищ будет разрушено! - сжав кулаки, гневливо воскликнул Ваня. - И чего это ради? Зачем надо что-то рушить, причинять боль, страдания?.. Зачем отнимать самое дорогое, что есть - жизнь?..
   Никто не мог дать ему ответа. А вегрица обернулась к своим детёнышам и на зверином языке повелела, чтобы возвращались они в полуразрушенную пещеру, забились в самый дальний угол, и сидели там, пока она не вернётся. Детёныши, хоть и с неохотой, повиновались ей - опустив свои пушистые хвосты, вернулись в мрак пещеры.
   Ну а вегрица наклонилась, и на её спине оказалось места раз достаточно и для Вани, и для Володи, и для Изяслава, и для Окомира; Ветер же бежал за ними.
   Вегрица взлетала на каменные глыбы, перелетала через глубочайшие трещины, ширина некоторых из которых была по пять метров. Ветер не отставал...
   Четверть часа продолжалась стремительная скачка. Друзья понимали, что в одиночку им бы никогда не удалось преодолеть этого безумного, вывернутого нагромождения пропастей и щерящихся на них шипов...
   А потом поверхность под значительным уклоном начала уходить вниз - этот склон принял на себя основной удар бури, и теперь зиял многометровыми воронками, грозящими поглотить их песчаными насыпями, да и вообще - веял таким нестерпимым жаром, что, казалось - вегрица несётся по раскалённой сковородке...
   Но вот, наконец, склон остался позади, и, пробежав ещё с полверсты, вегрица опустилась в небольшой ров, в котором не так давно тёк ручей. Но теперь ручей пересох.
   Вегрица отдохнула, и, издав прощальный, громовый рык, устремилась к изодранным скалам, где дожидались её детёныши.
   А потом они пошли через сожжённые, выломанные сады и парки, когда-то с большим трудом возведённые кинидийцами, к Пустыне смерти...
   
   
   
    ГЛАВА 6
    "ПУСТЫНЯ СМЕРТИ"
   
   Около часа прошло с того момента, как остались позади последние, перекорёженные бурей деревья. Всё это время путешественники шли не останавливаясь и не оглядывались назад.
   Солнце не просто пекло, но раскалённой массой давило им на голову, на плечи, а от песка подымался такой жар, что, казалось, идут они по раскалённой сковороде.
   И Ваня, и Володя, и Изяслав, представляли холодную зиму, игры в снежки, как падают они в холодные сугробы.
   Неожиданно Ваня понял, что голова его налилась невыносимой тяжестью, и что, с глазами полными мрака, обессиливший, валится он куда-то вниз, в раскалённое, пылающее море.
   Окомир подхватил его за плечи, и Ваня, встряхнув головой, и ещё с трудом что-либо различая в окружающем, спросил:
   Сколько ещё до Кощеева царства?
   Окомир ответил:
   До спуска в Кощеево царство две сотни вёрст.
   А Изяслав тяжело выдохнул:
   Вот не думал, что Солнце может быть таким враждебным.
   Днём идти по пустыне не в наших силах, - проговорил Окомир. - Дойдём до первых барханов, и там, в тени переждём до заката. Идти будем ночами...
   А до первых барханов им пришлось идти ещё пять вёрст. И, когда они дошли, то уже никакого впечатления не могли производить эти, веющие непереносимым жаром песчаные горы.
   Одна мысль была - укрыться в тени.
   Вот, наконец, тень. Они, тяжело дышащие, уже не потеющие, но высохшие, раскалённые, тяжело повалились. Один Окомир остался стоять возле Ветра, достал флягу.
   Первым начал пить Ваня - он как набросился, так, верно, выпил бы всё до дна, однако Окомир дал ему сделать лишь несколько глотков, а затем голосом не терпящим возражений, повелел остановиться - с огромным трудом Ваня сдержал очередной глоток, и отняв флягу ото рта,
   Для каждого это было настоящей мукой - сделать эти глотки, а затем оторваться, и уж больше и не прикасаться к этому блаженному источнику...
   Потом они лежали в тени, без всякого движенья, совершенно измождённые, высохшие, хотя прошли не более десяти вёрст. Глядели они на небо, и небо было блеклым, безжизненным...
   Вскоре их сковывал сон ...
   
   * * *
   
   ...Вдруг Ваня почувствовал страшнейшую головную боль. Казалось - череп его сжат тисками, и тиски эти стягиваются всё сильнее и сильнее, так что голова вот-вот лопнет. Он застонал, и тут услышал голос Окомира:
   - Пей...
   Блаженно-холодная, немного похожая на квас жидкость пробежала через его горло - сразу стало значительно лучше, но драгоценный источник уже пропал.
   То же, что и Ваней, было и с Володей и с Изяславом - когда их расталкивали, они, страшно бледные, начинали стонать, но, когда драгоценные капли из фляжки попадали в них, то боль пропадала.
   Что касается Ветра, то этот конь и не спал. Всё это время он пролежал, насторожённо оглядываясь, и несколько раз, почуяв что-то неладное, издавал тревожные, но негромкие звуки. Потом они взбирались на бархан, песок скользил, вырывался под их ногами. В конце концов они всё-таки приспособились, и смогли взобраться.
   Тогда впервые взглянули на пустыню с высоты: увидели нескончаемые, наползающие одну на другую волны дюн - на юге они сливались с тёмным, зловещим маревом. Огромный, кровавый диск солнца уже коснулся песков на юге, уже совсем не слепил, и казался даже прекрасным.
   И тогда на солнечном диске вырисовывался силуэт змея.
   Он был далеко-далеко - в тридцати, быть может - в сорока вёрстах, но тоже атмосферное явление, которое делало солнце громадным, приближало и его, и, казалось - стоит ему только повернуть голову, и он заметит ребят.
   - Он нас не заметит... - проговорил Окомир, и добавил, когда они уже сбегали по склону. - ...Ежели только не повернёт сюда...
   Потом стали появляться звёзды. Сначала они с трудом прорывались сквозь ядовитую завесу, которая куполом нависала над пустыней Смерти, но потом всё-таки эта завеса была разорвана (хоть и ненадолго, конечно), и небывало яркий, успокаивающе прохладный свет бесконечности хлынул на них.
   Спешным шагом шагали они всё дальше и дальше на юг...
   Ваня всё вспоминал дом, Марью - думал - как-то она там?..
   
    * * *
   
   За день до описываемых событий, примчался в деревню Яблоневку гонец из Белого града, и сообщил что на южные границы русской земли налетела сильнейшая буря. Она сносила всё, что на её пути попадалось. На тех просторах южных много городов больших и малых, много сёл да деревенек можно встретить. И многие из них были разрушены почти до основания, многие люди погибли, но ещё большее число - те, которые успели укрыться в глубочайших погребах, а потом кое-как выкопаться из-под нанесённого песка, были теперь поражены страшной болезнью - тела их пылали, сами эти несчастные, покрывались гноящимися ранами, испытывали страшные муки, стенали, кричали, но не умирали, только всё меньше и меньше на людей походили.
   В Белом граде был совет, на который, впервые после похищения Елены, собравшись с силами, вышел государь Василий-старый, и сказал он буквально следующее:
   - ...Как бы они теперь ни выглядели, сколь ни в дурном состоянии теперь их рассудок - они же все наши, русские люди, и теперь наш долг: все силы отдать излечению их, несчастных. Ведь наши лекари уже установили, что их болезнь не заразна. Сколько можно пусть размещаются здесь, в Белом граде, но их ведь слишком много, так пусть примут жители наших сёл да деревень. Неволить никого не надо - но кто согласиться принять на свой двор несчастных - честь тому и слава.
   И гонец добавил, что по Оложскому течению уже подымаются суда наполненные страдающими людьми, и, ежели, кто согласен принять их на свой двор, так он должен записать в специальной бумаге - на какой двор, и скольких человек. Марья бросилась к своей матери, и зашептала:
   - Ведь возьмём, да?..
   И, после некоторых переговоров, было решено, что возьмут они пятерых человек. Вообще, в Яблоневке не нашлось такого двора, который бы не принял хоть одного - то же самое было и в иных деревнях, и, разве что в семьях, где было много малых детей, и где матери беспокоились, как бы они не заразились, не заболели - никого не приписывали.
   До прибытия больных оставалось несколько дней, и все в деревне усиленно к этому готовились. Так весь день прошедший провела Марьюшка в движенье: по дому прибирала, необходимые вещи доставала, ненужные - убирала...
   Но в конце дня, чувствуя усталость, и чувствуя то, что в ближайшие дни от неё понадобятся усилия ещё большие, она пришла к Одинокой берёзе, и, улёгшись под её кроной, созерцала звёзды, которые проступали, среди плавных ветвей.
   Марья шептала:
   Милая берёза, если бы мне только дозволено было крыльями взмахнуть, да в небеса взмыть. Если бы можно было к Ванечке моему, хоть не надолго приблизиться, хоть краем глаза на него взглянуть...
   И тогда берёзовая крона, созвучно её голосу вздохнула, а Марьюшка продолжила:
   Ну да - я знаю - нельзя. Моё место здесь... Но если бы только каким-то образом можно было донести до него, что я его люблю и помню...
   Марье показалось, будто некоторые из звёзд стали приближаться к ней...
   И только, когда услышала шелест крыльев, поняла, что - это не виденье. Девушка вышла из-под кроны, и в это же время возле Одинокой Берёзы расселись почти прозрачные, из света сотканные лебеди.
   Один из них произнёс:
   - Как же хорошо присесть, отдохнуть на земле... Ведь мы так долго летели...
   Марья спросила негромко:
   - А скажите, куда вы свой путь держите?
   Они посмотрели на неё без всякого удивления и отвечали:
   - В далёкую землю. Та земля, должно быть, страшной тебе покажется. Там увидишь ты только лишь пески выжженные; а ветры иссушённые, раскалённые тебя обожгут. Но та земля хранит чудеснейшее воспоминанье. В той земле когда-то всё было иначе - сады благоуханные, источники, озёра... Одно из таких озёр чистейшими источниками полнилось ... И мы, двенадцать братьев, и одна сестра - плавали в тех водах, а потом, до самого заката танцевали в небе... Она, милая наша сестра, пела песни, и не было, и нет ничего в мире прекраснее её голоса...
   Так вы летите в Пустыню Смерти, почтить самое для вас дорогое место... Это место и для меня сейчас самое дорогое - там мой Любимый. Прошу вас, милые, помогите ему...
   Мы обязательно поможем, - молвил один из лебедей.
   Все они разом взмыли, хороводом закружили над Марьей, а затем устремились в небеса.
   
    * * *
   
   Шли ночами, в дневное же время отлёживались, пытались укрыться от безжалостного, чуждого, враждебного светила в тени дюн.
   Иногда - лишь иногда! - это удавалось; но чаще такая тень оказывалась слишком тонкой, слишком быстро уползала куда-то, и тогда единственным спасением было укрыться, закопаться с головою в песок, оставить лишь небольшую лазейку для воздуха. А воздуха не хватало, воздух был раскалённым, выжатым - от этого "воздуха" кружилась голова, темнело в глазах, и, казалось - всё это жуткий бред, что они скованы в некой подземной темнице, что на них давит невыносимая тяжесть.
   Иногда они не выдерживали, вырывались - тут же попадали под раскалённые, сыплющиеся из небес удары, ноги у них подгибались, и они, кашляя, падали на колени, и спешили вновь зарыться в подземную свою темницу, лишь бы только избавиться от этого невыносимого давления.
   Они молили у Окомира, чтобы он давал им побольше воды - понимали, что он не даст, но всё равно молили, потому что не могли не молить, потому что все помысли были только о воде.
   Вода блаженными прохладными родничками, ручейками, речками, наконец - Ологой, которая к самому горизонту вытянулась, протекала перед их глазами, журчала, звенела, и надо было только сделать одно движенье, и уж она обхватит, излечат их измученные тела...
   Вода... Вода... Окомир жалостливо глядел в их иссушённые, потемневшие лица, на растрескавшиеся губы, на молящие, усталые глаза, и вновь, и вновь отвечал, что идти ещё далеко, а воды, при всей их бережливости осталось совсем немного...
   Шли ночами, которые были прохладными, а ближе к рассвету - даже и холодными. Но ни прохлада, ни холод не радовали, не приносили почти никакого облегчения. Воздух всё равно был отравленным, едким; всё равно кружилась голова; всё равно мучила жажда; мурашки обильно продирались по нагретой за день коже, да зубы стучали. И звёзды совсем не радовали, и даже скорее наоборот - приводили в отчаянье. Дело было в том, что, по мере углубления в недра пустыни, всё плотнее сгущалась и гарь - и теперь серебро звёзд уже не могло прорваться сквозь эту дымку; звёзды представлялись и блёклыми, и невыразительными...
   Накануне шестой по счёту ночи, они дневали у подножья дюны, которая возносилась по меньшей мере на полверсты. Этот шестой день выдался особенно раскалённым. Было просто страшно - казалось, что Солнце, мечет в них отравленные стрелы...
   Ваня пытался вспомнить воду - вот предстала река, но река была тёмно-жёлтого, раскалённого цвета, отчаянно перетираясь, скрипя, под огромным давлением передвигался в этот реке песок. Юноша пытался представить поля сочными травами да цветами наполненные, но и цветы и травы - всё было блеклым, выжженным безжалостном солнцем, и, стоило только к ним пригнуться, как они сразу же рассыпались в песок.
   Вдруг Ваня понял, что, видно уже долгое время, отчаянно, но бессознательно работает руками, разгребает этот жёсткий, плотно слепленный песок, что голова его уже где-то в метре под поверхностью - там, во мраке он искал блаженной прохлады, но прохлады не было - песок исходил жаром и из своих глубин...
   Тогда он дёрнулся вверх, и вот оказался на поверхности. Огляделся, увидел Окомира, который без движения, словно труп, лежал, накрыв голову своим плащом. Ваня хотел рыдать, но не было слёз...
   А враждебное солнце било и жгло...
   Как же хотелось хоть раз вздохнуть свежего воздуха, но вместо воздуха что-то тяжёлое, отравленное полнило лёгкие.
   Но всё же они дождались сумерек и пошли дальше.
   
   * * *
   
   И вот наступила эта шестая ночь их путешествия сквозь пустыню Смерти.
   Утопая ногами в сыпучем, ещё жгучем песке, поднимались они по склону исполинского бархана; то один то другой спотыкался и, если бы не друзья, которые старательно его поддерживали, непременно бы скатывался бы вниз, во мрак. Им казалось, что половина ночи прошла пока они достигли гребня; на самом же деле - минуло не более получаса.
   Когда они восходили, то на фоне ядовитой, заполоняющей небо пелены, видели сильные бордовые вспышки, которые вытесняли и без того блёклые, безжизненные звёзды.
   Когда они поднялись на вершину бархана, то увидели, что у южного горизонта высится гора, вокруг которой клубилась скопищами щупалец чернота.
   Когда же они взглянули вниз, то обнаружили, что под их ними, в сцепленной склонами громадных бархан воронке - лежит мёртвый, но отнюдь неспокойный город.
   Хотелось повернуть, постараться обогнуть этот город стороной. Окомир конечно понимал эти вполне естественные чувства, и говорил:
   - А обогнуть не получиться. Здесь и к востоку и к западу - почти совершенно ровная местность, видно на вёрсты, а если с неба смотреть - на десятки вёрст. Мне известно, что за теми местами следят. Конечно, Кощей не верит, что кто-нибудь осмелиться приближаться к его царству, но всё вы сами видели змеев - они высматривают в пустыне любое перемещенье, и, если это только не иные Кощеевы слуги - без лишних разбирательств сжигают путников. Там мы погибнем наверняка - здесь у нас есть хоть какая-то возможность пройти. Это древний город Менотр...
   Из уроков истории ребятам было известно о Менотре. В древнем Кощеевом царстве было два крупнейших города - Кощеева чёрная крепость, в которой обитали в основном злобные духи-демоны и этот Менотр, в котором существовали (ибо жизнью это никак нельзя было назвать), многочисленные его рабы.
   Там существовали и те рабы, на которых сыпались удары плетей, которые в два-три года от непосильно труда да жара задыхались, и рабы-жрецы, которые приносили кровавые жертвы в храмах Кощея.
   Зло впитывалось в стены этого города веками. Менотр - это был город, о котором ни у одного из живущих не нашлось хотя бы снисходительного слова. Лишь только чувство отвращения и ужаса порождал Менотр.
   Известно было, что в великую войну, когда боги небес сошлись в схватке с Кощеевыми демонами и самим Кощеем, когда от сильнейших потрясений, и без того отравленная земля его царства обратилась в песок, Менотр был поглощён песками, но не разрушен. Века спустя пески расступились и вновь под отравленным небом выступили стены, которые стали ещё более жуткими, чем когда бы то ни было.
   
   * * *
   
   - Осторожно, - повелел Окомир, но было уже поздно.
   Только ребята сделали первый шаг, как склон под их ногами пришёл в движенье. Они ещё пытались устоять, однако ноги уже подкосились.
   А потом их, закручивая всё быстрее и быстрее, понесло вниз. Всё слилось в беспрерывную мелькающую круговерть
   А в конце последовал удар, и падение прекратилось.
   Окомир уже был рядом, и помог им подняться. Проговорил шёпотом:
   Говорите только тихо, а лучше и вовсе ничего не говорите. Чем меньше шума мы произведём, тем лучше - хотя почти наверняка, нас уже заметили...
   Ребята огляделись: они стояли в тени от стены, которая с высоты бархана показалась не такой уж и массивной, но теперь они понимали, что никогда ещё не доводилось им видеть таких громадных рукотворных сооружений.
   Из чёрных, изъеденных временем глыб выпирали оскалившиеся морды чудищ, и, несмотря на то, что многие из них почти наполовину раскололись - все они казались наделёнными колдовской жизнью...
   Неподалёку слегка приоткрытые, чернели прогнувшиеся к земле ворота...
   Внезапно ворота с оглушительным скрежетом стали раскрываться. Ребята встали теснее, взялись за руки...
   Со стороны города на ворота обрушился сильнейший удар, и ворота рухнули.
   Из города вырвалось нечто, что и описать невозможно, потому что не было у этого каких- либо постоянных форм, но была только громада, из которой хаотично вырывались клыки, щупальца, лапы, присоски.
   Это нечто бросилось вверх по склону бархана, и меньше чем в полминуты оказалось уже на самой вершине, и тут же перевалило на другую сторону. А на песке остались многочисленные борозды, из которых поднимались облачка ядовитых испарений.
   - Ну вот... - после некоторого молчания, тихо выдохнул Окомир. - Ещё одна древняя тварь вырвалась из какого-то своего убежища, и теперь, голодная, жаждущая уничтожать, понеслась куда-то, где ещё живут люди...
   
    * * *
   
   Путешественники держались примерно в пятнадцати шагах от стены. И вдруг услышали молящий, рыдающий женский голос:
   Спасите меня, пожалуйста... Сил уже моих нет!.. И за что такое наказанье!..
   Они остановились, повернулись на этот голос. Под очередной, выпирающей из стены демонической мордой, в стене чернело небольшое, зарешёченное окошечко - здесь была такая тень, что, если бы не перекатывающееся через небо кровяное зарево, то они бы вообще ничего не увидело.
   Из-за решётки просовывалась худая женская рука
   Вновь раздался мученический стон:
   Помогите... пожалуйста... Они замуровали меня здесь живую... Меня и моего ребёночка... Он совсем уже ослаб, но он ещё жив - я слышу, слышу - его маленькое сердечко ещё бьётся... Пожалуйста, не оставляйте нас здесь...
   Окомир жестом позвал ребят подойти к нему, и, когда их лица почти соприкоснулись, зашептал так тихо, что и полушаге ничего невозможно было услышать:
   - Не подходите к ней.
   - Ну, что же вы? - вновь застонала неизвестная. - Дайте хоть глоток воды... Не мне - моему ребёночку. Ему совсем плохо, он уже и кричать не может. Неужели вам не жалко бедное дитя?..
   И Володя проговорил:
   - Да как же мы можем не доверять? Мы помочь обязаны...
   - Помогите же, пожалуйста - молю! - вскричала женщина.
   - Нет, не надо. Володя, заклинаю тебя, - проговорил было Окомир, но было уже поздно.
   Володя шагнул к тянущейся руке, он хотел подхватить её, такую тонкую, иссушенную, и хоть как-то, хоть словами утешить эту женщину, так жалобно, так пронзительно молящую.
   Однако, когда он только шагнул, то мерцающее, зловещее сияние, которое особенно ярко вспыхнуло вместе с последним выкриком женщины, стремительно померкло, и стало совершенно черно. Володя сделал ещё два неуверенных шага вперёд, и позвал негромко - никто ему не ответил, и казалось юноше, что он вдруг очутился на дне некоего бездонного, далёкого от всякой жизни колодца. Он уж хотел повернуть обратно, как вдруг рука сама схватила его за запястье.
   От руки исходил страшный, сухой жар, и она была такой жёсткой, словно бы каменной, сжимала с такой силищей, что юноша понял, что совершенно невозможно вырваться. Нет - это не могла быть рука женщины; это вообще не могла быть человеческая рука,
   А потом ударил смрад; вместе со смрадом этим прямо в лицо рванулись шипящие, ядовитые слова:
   - Ты шёл, чтобы накормить меня?! Так сейчас накормишь и меня и мою крошечку! Ха-Ха-Ха!
   И во время приступа этого безумного хохота, в небесах вновь стало нарастать кровавое сияние, и тогда увидел Володя, что окошко каким-то образом раздалось в стороны, и оттуда тянется уже не рука, но щупальце.
   И ещё он увидел то, что было за оконцем.
   А там действительно было женское лицо - всё мертвенно-синее, со впалыми, непроницаемо чёрными глазами, с громадными клыками, с которых скапывал яд, оттуда, из глотки вырывался змеиный, тонкий, двоящийся, бешено извивающийся язык.
   Вот он огненным обручем обвился вокруг его шеи, и начал сжиматься - Володя пытался вздохнуть, но воздух не попадал в лёгкие, и он захрипел, судорожно задёргался.
   Ваня и Изяслав бросились к нему, и, не обращая внимания на шипящую, капающую ядом жуть, пытались высвободить своего друга.
   Чудище, продолжая сжимать Володино горло, шипело:
   - А-а. И вы решили накормить момх деток! Что ж - это похвально!.. Сейчас я и за вас примусь!..
   Тут язык стал твёрже гранита, и приподнял Володю в воздух - таким образом он оказался в положении повершенного, и его шея в мгновенье была бы свёрнута, если бы Изяслав не поддерживал его снизу.
    Ваня повис на этом закаменевшем языке, и, хоть и чувствовал, что его усилия тщетны, пытался его разорвать.
   Окомир, как только это началось, шагнул к Ветру, несколькими развязал мешок, к которому прежде и не притрагивался, и достал из вспыхнувший серебристо-звёздным сиянием клинок.
   Подбежал, к чудищу, и вдруг, одним сильным движеньем, отсёк язык.
   Чудище издало оглушительный вопль, резко отдёрнулось - и откуда-то изнутри стена стала сотрясаться от ударов, на её поверхности, прорезались многочисленные трещины
   - Скорее - уходим, - скомандовал Окомир.
   Когда змеиный язык был отрублен, ребята откатились по земле, а Ваня обнаружил, что обрубок судорожно дёргается в его руке.
   Ваня попытался отбросить его в сторону, однако обрубок обвился вокруг его запястья, и вдруг погрузился в его ладонь...
   Тогда Ване бросился к Окомиру, и взмолился:
   Пожалуйста, помогите мне!..
   Старец сбхватил обрубок языка, проговорил несколько слов заклятья и смог отодрать его от Ваниной руки. Однако яд уже разлился по Ваниному телу...
   - Скорее - побежали! - крикнул Окомир, и они побежали.
   Ваня бежал, но бежал потому только, что его влекли вперёд Володя и Изяслав - если бы их не было, он бы повернул назад, к тем воротам, из которых вырвалась усеянная клыками тварь.
   Сначала это было просто неясное желание, но с каждым шагом оно всё усиливалось.
   - Пустите! - крикнул Ваня не своим голосом, и от неожиданности друзья действительно выпустили его.
   Ваня из сил, бросился обратно.
   - Держите его! - крикнул Окомир.
   - Не смейте меня останавливать! Не смейте!!! - выкладывая все силы в свой бег, выкрикивал Ваня.
   За Ваней устремился Ветер, нагнал его, но Ваня успел отскочить в сторону, покатился по песку, вновь вскочил на ноги, и вновь бежал к воротам, в город.
   На бегу он хрипел:
   - Не смейте вставать мне на дороге!
   Ваня добежал до ворот, обогнул покорёженные створки, и оказался на длинной улице, которая заполнена пронзительными завываниями.
   А Ваня чувствовал, что друзья далеко от него отстали, всё бежал и бежал по этой улице.
   Раскалённая, отравленная кровь чудовищными волнами плескалась в его теле; голова и трещала, и гудела, и звенела, но единственное, что он сейчас видел - был силуэт громадного, возвышающегося над всеми иными здания.
   Однако, ему так и не суждено было добежать до этого строения, потому одна из тех плит, которыми была выложена мостовая, накренилась, и Ваня полетел вниз, во мрак...
   В тоже мгновенье он и упал. Он огляделся: над головой пылало кровавое ночное небо, кругом же царил непроницаемый мрак.
   Безумие не оставляло Ваню и он, выставив перед собою сжатые в кулаки руки, бросился во мрак.
   
    * * *
   
   Володя, Изяслав и Окомир склонились над тем проломом в мостовой, в который незадолго до этого провалился Ваня.
   Изяслав крикнул:
   - Ваня, ты там?! Отзовись! - крик его пропал без следа, не породил никакого эха.
   Больше они ничего говорили слов, но и так было ясно, что надо спускаться.
   Старец обратился к Ветру:
   - Ты подождёшь нас здесь? - и конь покорно кивнул.
   Окомир опустил вниз свой клинок, и во мраке клинок засиял сильнее. Стало видно, что до дна не меньше пяти метров, и что дно, помимо осыпавшихся камней, покрыто ещё какой-то белёсой коркой.
    А когда они, хватаясь за опасно скрипящий край, спрыгнули туда, то оказалось, что корка эта липкая, и что, если остановиться на ней, то потом трудно высвободить ногу.
   В льющемся от чудесного клинка свете они заметили, что подземелье делиться на множество больших и малых проходов, некоторые из которых были вполне пригодны для того, чтобы по ним проходили люди, по некоторым же могли пройти только карлики. И среди многочисленных проходов Окомир сразу и безошибочно выбрал тот, в который бросился Ваня. В этом то не было никакого волшебства - просто он заметил небольшой клок его одежды, висящий на одном из липких наростов.
   Коридор сделал несколько изворотов, а потом начались ступени - эти были настолько большими, что не только карликам, но и человеку было почти невозможно по ним ступать. А им приходилось спускаться вниз.
   Очередная ступенька оказалась непрочной, растрескавшейся под действием времени. И теперь, когда они шагнули к её краю - она не выдержала и с треском проломилась.
   За первой ступенькой обрушились и ещё несколько. И вот вся компания полетела вниз.
   Они ударились руками об пол и оказались к этому полу прицепленными - та липкая корка, которая была и на верхних уровнях, густела целыми комьями, и именно эти комья и обхватили их руки и ноги.
   К ним, приближались создания у которых было по две ноги, по две руки, и одной голове, но которые, однако ж, вряд ли имели хоть что-то общее с человеком. Все они, от пят и до затылка были обёрнуты в бессчётные слои ветхой, скрепленным тем же веществом, которое удерживало теперь друзей, материи. Суставы их почти не гнулись, однако, когда такое незначительное движенье всё-таки происходило, то раздавался скрежет. У этих созданий не было ни ртов, ни глаз, ни носов...
   В них ребята признали мумий, о которых, как и о многих иных тёмных созданиях Кощеева царства было известно совсем не много. Так в учебниках говорилось, что, когда умирал какой-нибудь крупный жрец, то над его телом производили долгий и сложный, за многие века отточенный ритуал. Тёмная, отравленная душа жреца оставалась в мёртвом теле, но уже ни одна - один из злых демонов сливался с нею, и постепенно полностью пожирал. Тело бальзамировали, и на роскошном, из чистого золота выкованном корабле спускали в катакомбы - причём на корабле был не только сам этот жрец, но и многочисленные рабы, которые при своей жизни помогали ему во всяких злодействах.
   Их укладывали штабелями - десяти, а то и сотни рабов - на них уже не тратили богатых одежд, но оборачивали в обычные материи - на каждого из них хватало душонки какого-нибудь мелкого беса, ибо было этих бесов бессчётное множество. Говорили, что по прохождению какого-то времени они начинали двигаться...
   Известно было, что в годы Кощеева могущества в специальные колодцы им на пропитанье сбрасывали пленных...
   Видно, за те века, которые город пролежал под песками, они страшно изголодались (однако ж умереть от этого голода не могли, так как были уже мёртвыми; равно и друг другом питаться они не могли, ибо та иссохшая плоть, которая ещё оставалась на них после погребенья, была выжжена теми бесами, которые слились с ним). И вот они надвигались - неумолимые, чуждые каких-либо человеческих чувств...
   Когда друзья упали с последней, предательской ступени, то колдовской меч вывалился из рук Окомира, и оказался в одном шаге от Изяслава. Стоило только вытянуть руку, и уже можно было его подхватить.
   Обе руки юноши были схвачены белой массой, но одна нога оказалось свободной, и теперь он стал выгибаться этой ногой, пытаться дотянуться до меча. Наконец, это ему удалось.
   Окомир молвил:
   Они понесут нас к своему повелителю - жрецу, а уж он то полакомится - бросит им кости - хотя и это вряд ли им достанется, ведь за эти века он так изголодался.
   Изяслав подтолкнул клинок к себе.
   И вот, наконец, он, упираясь коленом в рукоять меча, смог протолкнуть его клинок к своей правой ладони
   Наделённый волшебной силой клинок помог ему - уже без его помощи дёрнулся, и одним движеньям прошёлся под ладонью, разрезая плесень.
   Обёрнутые в материю стопы первой мумии были в полушаге от Изяслава, он, свободной правой ладонью перехватил клинок, и ударил по стопам. Раздался сухой треск - обе стопы оказались перерубленными.
   Мумия рухнула но всё ещё тянуло к юношу свои длани.
   Изяслав бешено вскрикнул, и ещё раз ударил. Обе длани были перерублены, покатились по полу. В безумной ярости мумия метнулась на юношу, но тот успел нанести ещё один удар, и голова мумии отлетела. То тело, в котором уже давным-давно не было жизни осталось лежать без движенья.
   - На помощь! - закричал Володя
   Изяслав, обернувшись, увидел, что сразу две мумии схватили его друга, и теперь отдирали его от пола - то же самое было и с Окомиром.
   Тогда Изяслав бросился к своим друзьям, замахнулся, перерубил одну из мумий, которая держала Володю, вторая же мумия бросилась на него - ещё один удар и эта мумия была обезглавлена...
   Спустя несколько мгновений был освобождён и Окомир.
   Они огляделись: из белёсого полумрака выходили всё новые и новые, фигуры, и, судя по перекатывающемуся скрежету - подступала целая армия этих мерзких созданий.
   - Надо прорываться... - проговорил Окомир.
   Ну, а как же Ваня?! - горестно воскликнул Володя, и тут же, что было сил закричал. - ВАНЯ!!! ВАНЯ!!!!!
   И тут сквозь вой и скрежет, едва-едва различимо прорвался Ванин голос. Пусть невозможно было разобрать слов, но, главное, он ещё был жив!
   И вот Володя, замахнувшись клинком, бросился на наступающие ряды. Никогда прежде не доводилось ему биться с такой яростью - он бил так часто, как это только было возможно, и без числа отлетали перерубленные руки, головы; разрубленные тела валились на клейкую поверхность - а Володе всё казалось, что он недостаточно быстро, недостаточно сильно бьёт, и ещё более стремительным становился град его ударов. Изяслав и Окомир шагали вслед, переступали через перерубленные тела, ногами отбивались от отрубленных, но всё равно пытающихся вцепиться в них конечностей.
   Минут пятнадцать продолжалась исступлённая рубка - Володя весь взмок, пот заливал его глаза, при очередном ударе он пошатнулся, и тут же одна из мумий вцепилась в его руку. Подоспел Изяслав - он выхватил из дрожащей ладони друга клинок, замахнулся - нанёс удар - вновь замахнулся...
   Ещё несколько минут, и друзья оказались на берегу некой чёрной, гладкой поверхности. Первой мыслью было, что это вода, однако когда очередное перерубленное тело мумии отлетело туда, тогда тяжёлыми, живыми щупальцами взметнулся этот жидкий мрак и жадно поглотил мумию
   Вся поверхность мрака взметнулась, потянулась к берегу, пыталась обхватить, утащить к себе людей.
   Окомир изловчился, дотронулся до головы одной из мумий, и она тут же вспыхнула ярким, синим пламенем, загорелись и несколько стоящих вблизи мумий. Однако дальше этот пожар передаться не успел, потому что мумии, слепо шагая, провалились в тёмную пучину.
   От загоревшихся мумий поднялся настолько смрадный дым, что путешественники едва не задохнулись.
   Откашливаясь, Окомир проговорил:
   Надо прорываться вон туда!
   И старец указал на стоявших шагах в сорока от них корабль.
   Было видно что корабль этот выкован из чистого золота, что в поверхность его вбито бессчётное множество драгоценных камней - однако ж назвать его произведением искусства никогда бы не решился ни один, даже совершенно не разбирающийся в искусстве человек. Несмотря на обилие драгоценностей, несмотря на то, что каждый его взятый в отдельности кусочек стоил больших денег - корабль поражал своей уродливостью, своей устрашающей несоразмерностью.
   Не вдохновеньем, но смертным ужасом были наполнены те, кто этот корабль ковал и наносил на него украшенья...
   ...Вскоре, совсем ослабленные, покрытые многочисленными шрамами, они достигли золотого мостика, который поднимался на уродливый корабль, и, отбивая наступающих мумий, один за другим поднялись на палубу.
   Шедший последним Окомир сбросил мостик вниз.
   В центре корабля, под мачтой стоял большой, из золота выкованный, украшенный огромными брильянтами, изумрудами, рубинами и топазами саркофаг.
   Вот крышка с грохотом откинулась, и выступила из саркофага мумия жреца: питаемый живущим в нём демоном, он вырос до трёх метров, одежды же его слились с телом, и теперь топорщились ветхими, усеянными драгоценностями буграми. Двигался он куда быстрее своих слуг, однако Изяслав, который выхватил из рук Окомира клинок, оказался проворней - он забежал, и сильным ударом сбоку, перерубил одну из ног. Трещины покрыли тело древней мумии - она издало громовой вопль, которому вторили собравшиеся на берегу.
   Чудовищный жрец стремительно развернулось, едва не схватил Изяслава, но Окомир шагнул к жрецу, дотронулся рукой, быстро прошептал заклятье, и трещины на его теле начали расширяться, жрец ещё успел обернуться, вытянуть длани и к Окомиру, однако тут же был разорван на куски ...
   Окомир шагнул к рулю, ну а Володя устремился к парусу - стоило ему только потянуть нить, как парус тяжёлой волной рухнул вниз, и тут же надулся колдовским, могучим ветрилом.
   Корабль отчалил от берега.
   
    * * *
   
   Ваня обнаружил, что он находится в объёмном помещении, по стенам которого перекатывались кровавые отблески от плещущегося в центре озера. В озере этом причудливом образом была переплетена кипящая кровь, пламень, и тёмная, извивающаяся плоть - эти три начала постоянно пожирали друг друга, и также постоянно возрождались.
   К берегу приближался золотой плот, которым правили мумии, а в центре его возвышалась облачённая в истлевшие багровые мантии трёхметровая фигура жреца, лицо которого было настолько изъедено временем, что совершенно невозможно было разглядеть каких-либо черт.
   Ваня понимал, что он будет разодран, однако это ему было совершенно безразлично...
   Мумия жреца воздала вверх ручищи, и оказалось, что в ручищах этих зажат увенчанный громадным рубином жезл. Когда жрец ступил на берег, рубин начал разгораться кровавым светом.
   Вот трёхметровая фигура подошла к юноше (он почувствовал адский жар) - подхватила его бессильную руку, поднесла к клыкам, надавила - Ваня вздрогнул - тут же потекла его жаркая кровь.
   Бывшие поблизости мумии закричали, задёргались ещё быстрее, и одна из них подставила под стекающую из Ваниной руки кровь ладони - жрец, однако, не намерен был с кем-либо делиться - он замахнулся, и нанёс ногой удар такой силы, что мумия переломилась надвое, и отлетела довольно далеко.
   Вот жрец вновь склонился над Ваней, но подхватил его уже не за руку, а за шею - намеривался, видно, перекусить артерию. Ваня по-прежнему не сопротивлялся.
   И вдруг по рядам мумий прокатился испуганный вопль - все они подняли головы вверх, и хотя глаз у них не было - каким-то иным чувством они наблюдали происходящее над ними: та кровавая дымка, которая подымалась из бурлящего озера, пришла в движенье, разорвалась.
   И тут открылось, что над маревом этим не мрачные своды подземной пещеры, а высокое небо - пусть в этом разливалась ядовитая дымка - там же сияла и яркая утренняя звезда.
   Ужасный вопль издали мумии и пали вниз, вжались в пол - видно, свет этот приносил им страдание. Они хотели спрятаться от него, но он донимал их всё больше.
   Появились лебединые крылья, и пение мелодичным, дождём хлынуло.
   Тут уж и жрец, которого, который уже почти сомкнул клыки на Ваниной шее - выпустил юношу, и обернулся к стройным птицам, которые кружили теперь в гармоничном танце над водами жуткого озера.
   А Ваня вспоминал...
   Он прошептал:
   Про про Марью... про одинокую берёзу не слышали ли чего?
   Могучим хором зазвучал их ответ:
   Слышали и видели. Марья шлёт тебе привет. Она любит тебя.
   Жрец бросился на одного из столь ненавистных ему лебедей - он прыгнул, но как только дотронулся до белого крыла, потерял все силы, и рухнул в кровяную плоть озера, сразу же объялся пламенем, изгорел, и тогда же и все иные мумии, десятками, сотнями, стали скатываться вслед за своим господином...
   Первые шаги дались Ване с неимоверным трудом - тело было почти не подвластно ему.
   А лебеди подхватили Ваню, подняли, вынесли на холодную землю, под звёздное небо.
   Лебеди говорили:
   - Мы лишь призраки. И лишь у этого озера, которое когда-то было прекрасным, мы можем поднять твоё тело. Дальше тебе придётся идти самому.
   С этими словами они взметнулись к звёздам, и исчезли.
   А Ваня вышел на улицу Менотра, и, продуваемый холодным и душным утренним ветром, поплёлся в сторону городских стен.
   Минут через десять, он, порядком запыхавшись (не хватало воздуха) был уже совсем близко от ворот - однако - это были не северные через которые он вбежал накануне, а южные ворота, и хотя они были распахнуты настежь, и видна была вздымающаяся за ними стенами дюны. Здесь лежал страж - нечто, похожее на смесь краба и осьминога, но метров десяти высотою. Полсотни глаз этой твари были задёрнуты пеленой дрёмы, но оставшаяся полусотня топорщилась кровавыми полукружьями на Ваню - тварь не бросалась на него потому только, что прежде, не приметив её, он сам к ней шёл, и, по-видимому, она приняла его за какого-то тёмного мага.
   Юноша метнулся на боковую улочку.
   Не успел он пробежать и сотни шагов, как в противоположном окончании улицы появился, едва умещаясь среди стен, паучище. Размерами раза в три раза превышающий того, с которым ему давилось сцепиться возле пещеры вегры.
   Увидев Ваню, паук издал тонкий вопль, и бросился на юношу с такой скоростью, что тот сразу понял - не убежать.
   И тогда юноша метнулся к стене - вцепился в скелет, который висел внизу, подтянулся, и уже держался за остов следующего, вновь подтянулся
   Паук был уже под ним там; пытался взобраться следом, но скелеты не выдерживали его массы, один за другим переламывались, паук падал, вскакивал, вновь кидался - стена содрогалась от его ударов, один за другим, взметая клубы пыли срывались сверху остовы - один из них ударил Ваню по голове, и юноша сам едва не упал...
   Паук метнул липкую ленту, Ваня увернулся, а в том месте, где он был за мгновенье до этого, промелькнула, вцепилась в стену эта липкая масса...
   Ну вот, наконец, и крыша.
   Ваня из всех сил побежал к противоположному её краю.
   Добежал до края - где-то далеко, метрах в двадцати под ним выгибалась улица.
   До опоясывающей город стены было метров пять, и она проходила метрах в пяти ниже этой крыши. Ваня отошёл, разбежался, из всех сил оттолкнулся ногами, и вот уже повалился на эту стену, подвернул ногу.
   Ваня, сжав зубы, опадая на вывихнутую ногу, побежал по стене, и тут увидел, что навстречу ему несутся закованные в тёмную броню трёхногие, двухголовые фигуры, у каждой было по шесть мускулистых ручищ, и в каждой из этих ручищ было зажато по палице.
   Ваня обернулся - паучище уже перебирался по им же сотканному липкому мосту на стену.
   Ваня встал между острыми зубцами - метрах в десяти от него поднимался склон бархана. И тогда юноша, оттолкнувшись ещё раз прыгнул.
   Сильный, искры из глаз выбивший удар. Ваня, стиснув зубы, стал карабкаться вверх.
   Вот свистнула, вонзилась в песок стрела, и это у самого его лица - опираясь на эту, смазанную чем-то липким стрелу, Ваня смог подняться, и дальше, покачиваясь из стороны в сторону, и часто спотыкаясь, опадая на колени, и вновь поднимаясь, смог добраться до вершины бархана. Ещё несколько стрел впились в песок рядом, но ни одна так и не попала в него.
   Ваня переметнулся через край, покатился по противоположному склону...
   Как только он докатился до подножья, то вскочил на ноги побежал в южную сторону.
   Впереди дыбились барханами ещё несколько десятков вёрст раскалённого пути, а у него не было ни капли воды, зато в теле засел, и проникал всё глубже яд...
   Он прошёл версты три, там сорвал с себя и без того уже разодранную, грязную рубаху - думал - это спасёт от лучей восходящего солнца, но нет - стало ещё хуже - сотни раскалённых игл прожигали, пригибали его к земле.
   Ване казалось, что он горит, и в какое-то мгновенье он забылся, и, пытаясь сбить это призрачное пламя, покатился по раскалённому, нестерпимо пышущему песку. Но вот он вновь был на ногах и прохрипел сквозь растрескавшиеся губы:
   - Я всё равно дойду!.. Слышишь ты - дойду! Дойду!.. Дойду!..
   
   * * *
   
   
    Среди оплетённых тускло светящейся паутиной стен и сводов плыл золотой корабль, на палубе которого находились Окомир, Володя и Изяслав. Колдовской ветер полнил расправленный парус, и корабль довольно быстро продвигался вперёд.
   В этих пещерах не чувствовался ход времени, и, казалось, что они плывут уже многие-многие дни. Друзья не находили себе места, и вот Володя не выдержал, и подлетел к Окомиру, который так и стоял за рулём.
   Э-эх - вот хотел бы я знать, что сейчас с Ваней!
   И я не меньше твоего волнуюсь, - ответил волшебник. - Но я знаю одно - назад нам возвращаться совершенно незачем. И единственное на что мы можем надеяться - это на его мужество. Ему предстоит тяжёлое испытание, но и нам придётся нелегко...
   Тут Окомир приметил, что из тёмной жидкости выпирает едва риф, и вынужден был повернуть руль - корабль заскрипел, и драгоценные камни тяжёлым градом посыпались с мачт и надстроек на палубу.
   - А впереди нас ожидает ещё и плаванье по реке Мёртвых... - задумчиво проговорил старец.
   Конечно, ребята знали о реке Мёртвых.
   Была река Тиграт - древняя, могучая река, которая, когда-то почиталась хорошей рекой, но, так как именно вокруг неё разрослось древнее Кощеево царство, то теперь её воды считались проклятыми, реку избегали, воды её пили только в крайней нужде.
   Тиграт начинался где-то в неведомых южных землях, и впадал в Тёплое море, однако, в середине его течения вздымались чёрные горы.
   Тиграт уходил, и примерно три сотни вёрст протекал под ними - эти то три сотни вёрст и называли рекой Мёртвых.
   Там действительно обитали вечно голодные, пожирающие всех демоны. О большем не знали, потому что никто не возвращался оттуда живым.
   Спустя какое-то время в царившей прежде мертвенной тиши стал нарастать грохот, и вот уже закружили перед ними стремительные, полные больших и малых водоворотов, непроницаемо тёмные воды реки Мёртвых - тот поток, в котором они плыли, впал в это стремительное, сильное теченье...
   И тогда Окомир повелел.
   Скорее уходите с палубы - вниз. И не поднимайтесь до тех пор, пока я сам вас не позову.
   Володя и Изяслав бросились к люку, не без труда открыли его, и, видя, что к палубе уже приближаются некие мрачные фигуры, метнулись по золотой лестнице в трюм - люк с грохотом захлопнулся за их спинами.
   А в трюме высились громадные сундуки, распахнутые потому, что лежащие в них драгоценные камни не умещались, высились большими горами, некоторые рассыпались по полу.
   Володя и Изяслав замерли, прислушиваясь к тому, что происходило на палубе...
   Раздался скрежет - будто исполинский клинок оцарапал палубу над их головами. Вот ещё и ещё раз - теперь уже казалось, будто разъярённый великан решил перепилить корабль надвое...
   Через долгое время, так и не дождавшись зова Окомира, они решили, что пора выбираться. Вот приподняли люк, выглянули на палубу.
   Они едва не ослепли от солнечного сияния, и тут же приметили и Окомира, бросились к нему - черты лица его заострились словно у покойника; но он ещё был жив, и он шептал им:
   - Отнесите меня с палубы... Вставайте за руль... Но... Только найдите этих мумий. Они должны быть где-то в трюме. Наденьте их. Не брезгуйте... С берегов за вами будут следить...
   Володя и Изяслав бережно подхватили потерявшего сознание старца и осторожно перенесли его в трюм, уложили там на коврах.
   Сами же принялись искать одежду, и вскоре в одном из бессчётных сундуков действительно нашли - эти усеянные драгоценностями плащи и мантии были настолько велики и тяжелы, что в них едва-едва можно было передвигаться...
   Облачённые в эту одёжку друзья поднялись на палубу.
   Оказывается, корабль подгоняемый неустанно бьющимся в его тёмном парусе колдовским ветром, уже выплыл из непроглядной пещеры, в которую устремлялись воды Тиграта.
   Позади дыбилась стена чёрных скал - солнце до такой степени накалило их, что местами даже зияли кровавые, пышущие жаром раны-отёки.
   Раскалённый воздух густыми клубами отталкивался от этих скал, наваливался и на окрестности, и без того накалённые, и на мутные, тревожно движущиеся воды Тиграта, и на палубу... Эти валы жара слепили, пригибали куда-то вниз, и больше всего сейчас хотелось броситься в кажущиеся такими блаженно-прохладными воды Тиграта...
   Володя тяжёлым шагом, пригибаясь под тяжестью драгоценной, но истлевшей одежды - одежды в которой он действительно походил на мумию - подошёл к борту, и тут, лишь раз взглянув на берег, быстро, не оборачиваясь к Изяславу, воскликнул:
   - Ты только посмотри, что там...
   А на берегу, выпирая из издробленных подножий раскалённых скал, топорщились зловещие сооружения: грубо, но выделяя мощью и злобою, выдолблены были из камня многометровые скопища змей, многорукие уродцы с занесёнными над головою глыбами, переплетённые в смертной, ненавистнической борьбе фигуры демонов.
   До берега было не более двухсот метров, и видно было, что там суетятся - что-то перетаскивают, ходят, мечутся, вопят фигуры среди которых были и люди, но больше всяких тварей - исполинских пауков, скорпионов, жуков с мощными челюстями...
   Там выделялась выдолбленная из чёрного гранита пристань, и на ней сейчас свершалось кровавое жертвоприношенье: изнурённых жаром и побоями пленников, среди которых были люди, как с тёмной, так и со светлой кожей остриями копий подгоняли к краю, там делали на их телах надрезы, и кровь стекала в воды Тиграта. Воды так и кипели, от кишащих в них крокодилов, видно - это было местом их постоянной кормёжки...
   На берегу уже заметили золотой корабль, кричали, указывали на него - кто руками, кто щупальцами, кто клешнями. Вот с одной из скал сорвалась, и стремительно метнулась на них некая тень. Она пронеслась над самой палубой, но, разом окинув, что там было, и, видно, не заметив ничего подозрительного, вернулась на берег.
   Володя, стараясь двигаться как можно более медленно и неестественно для человека, прошёл к люку, и в течении часа просидел в трюме в котором от жара и духоты было едва ли лучше, нежели на палубе... Он сидел возле недвижимого Окомира, и безучастно смотрел на высящиеся вокруг груды сокровищ - всё волновался, всё думал про Ваню - потом, понимая, что зной в скором времени одолеет его, погрузит в тяжкую дрёму - поднялся на палубу, и сменил у руля Изяслава, который теперь едва дышал, губы которого растрескались, и даже глаза, казалось высохли от страшного зноя. Слабым голосом он проговорил:
   - Нет - так дальше невозможно. Ещё неизвестно - сколько до этого Кощеева царства плыть... Я уже едва двигаюсь...
   Изяслав проковылял в трюм, нашёл там подходящий шлем, и, привязав к нему тонкую, но длинную золотую цепь, спустил шлем с борта, и поднял его уже полным Тигратской воды.
   Вода была сильно мутная, неприятно тёплая, но для Изяслава это была самая прекраснейшая вода, какую он когда-либо только пробовал. Половину шлема он вылил на свою раскалённую голову, оставшееся же он большими глотками принялся пить, но почти сразу же поперхнулся, закашлялся - вода оказалась невыносимо горькой.
   Он долго откашливался, отплёвывался, а потом решил, что уж лучше дальше печься на солнце, чем пить такую отраву, медленным, тяжёлым шагом пошёл он по палубе, взглянул на Володю, который по-прежнему стоял за рулём, и спустился в трюм...
   А Володя стоял на палубе под раскалёнными лучами, пытался вспомнить родимый дом; ветерок, который так прохладно, так свежо бывало витал по Яблоневскому саду... но тщетно - голова звенела, голова трещала, бились в ней медные колокола...
   Неожиданно он понял, что на их корабль надвигается нечто массивное, тёмное, что вполне может их раздавить; услышал он грубые крики; с трудом вскинул голову, и обнаружил, что надвигается на них массивное, чёрное судно.
   Из носа этого судна выступала оскалившаяся морда демона - клыки были тщательно заострены, и с них медленно стекала какая-то тёмная жидкость.
   На палубе этого судна видны были фигуры пиратов - они размахивали руками, и кричали-кричали что-то на своём диком, разъярённом языке Володе...
   Юноша повернул руль, и золотой корабль свернул, проплыл лишь в паре метров от чёрных бортов...
   Уже осталось позади пиратское судно, как вдруг - вопль ужаса, всплеск. Володя обернулся, но ничего не увидел - тут повторился полный ужаса вопль, и тогда он, оставив руль, бросился к борту, и, перегнувшись через него, обнаружил, что с пиратского судна был сброшен один их чёрный раб - наверное, он в чём-то провинился, и его уже успели избить так, что он весь кровоточил.
    Этот человек, понимая, сколь страшная гибель ему грозит, отчаянно бился - быть может, ему бы и удалось доплыть до берега, однако пираты предусмотрительно связали ему руки и ноги, так что он был обречён, если и не погибнуть в крокодильей глотке, то уж утонуть - точно.
   И тогда Володя прыгнул - погрузился в тёплую воду и устремился к тому месту, где ещё барахтался избитый, связанный человек.
   Володя был уже не далее в трёх шагах от сброшенного человека, как тот и вскричал:
   Кродр!
   С отдалившейся уже на сотню метров палубы пиратского судна раздался хохот - довольно, впрочем ленивый.
   А Володя, хоть и не знал языков этих южных племён, хорошо понимал, что "кродр" значит "крокодил". И вот уже промелькнула спина этой рептилии, вот распахнулась усеянная клыками, могучая пасть.
   Голодного крокодила не возможно было обмануть истлевшей одёжкой - он то чувствовал, что под нею бьётся живое сердце...
   В это время Изяслав был разбужен толчками в плечо, и слабым, но полным тревоги, и не терпящим возражений голосом Окомира:
   - Скорее - подымайся на палубу. С Володей беда. Скорее.
   Изяслав выскочил на палубу, увидел, что в одном месте вода так и кипит от крокодилов, и что мелькает там, вот-вот готовая исчезнуть навеки мелькает фигура его друга.
   Изяслав сразу же бросился к рулю, запутался в драгоценных одеяниях; раздражённо, уже не думая о том, что кто-то может за ним наблюдать, сорвал их, вцепился в руль, стал разворачивать судно...
   Володя, как только увидел распахнувшуюся почти рядом с ним крокодилью пасть - решил, что, либо сейчас же найдёт какое то оружие, либо неминуемо погибнет.
   Стоило ему только запустить руку в одежды, как сразу нащупал рукоять, и вот уже выдернул тонкий клинок.
   Перед ним всплыла крокодилья морда, и нанёс удар. Но уже подплыл другой крокодил и снизу вцепился в расшитую драгоценностями мантию, резко дёрнул вниз.
   Володя оказался под водой, увидел несущеюся на него тень. Ударил - поражённая рептилия бешено забилась, и с такой силой саданула юношу хвостом, что тот едва не потерял сознания...
   Из последних сил рванулся он вверх и вырвался на поверхность, в то время как крокодил, извиваясь, и всё больше запутываясь в длинной мантии, уходил ко дну.
   А чёрный челове был жив, он бешено вращал огромными, налитыми кровью глазами, и умудрялся наносить связанными ногами весьма сильные удары по атакующим крокодилам...
   Володя, поразив в глазное яблоко очередную рептилию, подплыл к этому человеку, и несколькими верными, сильными движеньями перерезал его путы. Тогда чёрный человек сильным движеньем выхватил у него клинок и рассёк голову очередного крокодила.
   Тут что-то ударилось о воду, а сверху раздался крик Изяслава:
   - Скорее! Хватайтесь!
   Оказывается, Изяслав спустил до поверхности воды якорь. Володя и чёрный человек одновременно бросились к нему, раня руки, ухватились за острые грани, и тут же Изяслав, скрипя от натуги зубами, принялся крутить подъёмное колесо.
   Якорь уже поднялся над водою, но вслед за Володиной ногою взметнулась крокодилья пасть. Володя едва успел отдёрнуть ногу, а чёрный человек резко выгнулся, и нанёс удар, навеки успокоивший этого крокодила...
   Спустя немногое время, якорь был поднят, и Володя вместе с чёрным человеком кое как перебрались на палубу.
   Здесь стало видно, сколь же сильно был избит недавний пленник. Здесь силы, так ярко проявившиеся, когда он боролся за свою жизнь, сразу и совсем оставили его - и, если бы Володя не успел его подхватить, то он бы упал на палубу.
   В это время смог подняться на палубу Окомир. Он был бледен, двигался с трудом, но, когда увидел, что Володя спасён, и что обошлось без увечий - облегчённая улыбка появилась на его лице, и он проговорил негромким голосом:
   - Что ж - пора поворачивать к берегу. Здесь уже не далеко до входа в Кощеево царство...
   Изяслав прошёл к рулю, и, следуя указаниям Окомира, развернул корабль к восточному берегу. Там у вод вздымались усеянные шипами кусты. Стояли эти колючие растения в несколько рядов, а за ними уже виднелись, наплывали одна на другую песчаные барханы.
   Высадившись на берег, они немного отдохнули, а потом, клинками прорубаясь сквозь заросли, вышли к раскалённым пескам.
   Там сразу привлёк их внимание мрачный вулкан, над верхней частью которого, вздымалась устрашающих размеров дымовая туча.
   Окомир пояснил:
   - Ну, вот это и есть древний вход в Кощеево царство. Есть ещё и новый, прорубленный самим Кощеем. Это вёрстах в пятидесяти к югу отсюда - там новый город, о котором даже и мне мало что не известно. Однако именно оттуда плывут эти пиратские корабли, и расползаются, разлетаются всякие твари. Там нам делать нечего - там мы сразу будем распознаны и схвачены. Здесь единственное место, через которое мы можем проникнуть в подземное царство - через жерло вулкана. И у его подножья мы будем дожидаться Ваню...
   
   
     * * *
   
   Жарко... жарко... жарко...
   Марье было нестерпимо жарко - уже несколько дней её тело жёг страшнейший, испепеляющий жар, и она едва видела, что над ней плачут - родные и кто-то из деревенских жителей...
   Невыносимо было глядеть на их слёзы, и Марьюшка пыталась утешить этих людей, но не было сил: жар всё равно подхватывал, уносил в свои глубины, в раскалённое, переваривающее её песчаное озеро... Жар, жар, жар...
   Сейчас ей немного полегчало, и она, по крайней мере, смогла вспомнить некоторые события предшествующих дней. Вспоминала, как появились на дороге мрачные, тяжело груженные подводы, вслед за которыми перелетали с ветви на ветку вороны - так вьются эти птицы перед битвой, чувствуют, что будет чем поживиться.
   Две или три подводы повернули к Яблоневке, и там у окраинной околице уже стояли, уже давно ожидавшие этого деревенские. Подводами правили государевы воины, лица которых были закрыты белыми повязками - были только прорези для глаз. Из подвод ударил смрадный запах, и мучительный, многогласый стон, от которого почти все вздрогнули, а многие женщины повернулись, уткнулись в плечи своих мужей и заплакали. Вот раздались глухие голоса воинов:
   - Та болезнь, которая ворвалась вместе с вихрем Кощеевым в степи, оказалась заразной. Люди, охваченные ей, изгорают изнутри. Единственное, что может помочь - это такие же повязки как на наших лицах, государевы лекари пропитали их целебными травами, но... уверенности в том, что это полностью защитит от болезни, нет. Нам не было велено ничего скрывать, и мы ничего не скрываем. Мы не в праве подвергать вас такой опасности - ведь что может быть страшнее, чем, ежели эта болезнь по всей земле наше развеется?.. Кощей только рад будет... Конечно, государь Василий понимает это. Но ведь справедливы его слова, что, куда ж всех этих людей деть?.. Единственное, что их может спасти - это уход, а ежели - нет; ежели - рассуждать "здраво", что, мол, Кощеем так и замышлялось, чтоб болезнь всех изожгла? Тогда одно остаётся - умертвить их всех, да сжечь. Да только чем ж мы тогда лучше самого Кощея?.. Тогда, коль мы своих братьев да сестёр на погибель бросать будем - и поделом нам жалкими рабами стать!..
   Тогда и женщины вновь оборачивались к повозкам, и все решительно заявляли, что от прежних своих слов не отказываются, и готовы принять на свои дворы стольких больных, сколько на них было записано; а кое-кто из жалости готов был принять и больше (что, однако ж, не потребовалось, так как к Яблоневке подвезли именно столько, сколько на неё было записано).
   И вот на Марьином дворе, где жила сама Марья, её матушка и сестра, которая была на три года младше Марьи, появилось пятеро, привезённых из степей. Там было три ребёнка, младшему из которых было годика три, а старшей девочке - семь, а также - их мать и бабушка, отца же не было - отец погиб, потому что до последнего пытался покрепче закрыть дверь в погреб, и был задавлен обвалившимися балками. Ни мать, ни бабушка, ни трое детишек ещё и не ведали о постигшей их утрате - они звали его, но также звали и друг друга, но ответов не слышали, и продолжали метаться в бреду. На них и страшно и больно было глядеть. Страшно потому, что их лица и тела покрывали страшные тёмные нарывы, которые всё разрастались, и, видно, проникли уже глубоко внутрь; больно потому, что под этими страшными чертами угадывались и иные, прежние, когда они ещё не были поражены этой болезнью.
   И в первую же ночь, когда Марьюшка, которая сидела над большой кроватью, на которой, тщательно вымытые, и закутанные в чистое бельё лежали, мучительно стеная три ребёнка, самый маленький - трёхлетний мальчик, в то мгновенье, когда она осторожно положила свою мягкую, тёплую ладошку на его потемневший, растрескавшийся лобик - очнулся, и взглянул на неё истомлёнными от долгой боли, но уже свободными от прежнего бреда глазами, он протянул к ней свою руку, и тихо провёл по той повязке, которой она, как и все иные при уходе за поражёнными, закрывала лицо.
   И тогда усталые его глазки стали такие печальные-печальные, и тут же навернулись, засияли в них крупные слёзы, он задвигал губками, и тогда же раздался его хриплый от болезни шёпот:
   - Глазки добренькие... а личика не видно... личика нет...
   И тут Марья поняла, что, ежели он увидит её лицо ему гораздо легче. Она сняла повязку, и, приветливо, светло улыбнувшись. Тогда ребёнок улыбнулся ещё шире, и попросил, чтобы рассказала она какую-нибудь сказку...
   И Марья стала рассказывать - она рассказывала нежным, добрым голосом одну из множества сказок, которые она знала едва ли не младенческого возраста...
   А когда она пропела колыбельную - мальчик впервые за долгое время заснул спокойным сном, и никакие кошмарные виденья больше не тревожили, не жгли его... До самого утра они были безмятежны...
   Следующее утро принесло новую боль - глубоко проник Кощеев яд. На лечение уходили всяческие целебные снадобья, заготовленные ещё прежде, но этих средств оказывалось недостаточно, и под руководством деревенских бабушек-целительниц ходили в лес, или в дальние, некошеные поля, выискивали там целебные коренья, среди которых попадались и такие редкие, что найти их представлялось делом совсем нелёгким...
   В эти дни Марья была не только дома, не только выходила на сборку кореньев, но она, стремительная, ласточке подобно и в иные дома, и к иным больным летала, и для них также сияла.
   Минула ещё неделя, вот тогда Марья почувствовала жар. Боль была невыносимой; казалось, что всё тело её изнутри заполнено раскалёнными углями, глаза полнились мраком
   Уже лёжа на кровати, Марья шептала:
   Простите, прости меня, родимые... Пожалуйста, простите... Ведь я причиняю вам боль...
    Мать проводила широкой, тёплой ладонью по её волосам и плакала.
   А потом Марью вновь захлёстывал жар, и она уже не видела ничего кроме раскалённой, вздымающейся барханами с палящим Солнцем, пустыни. Каждый шаг давался ей с величайшим трудом, и сердце едва-едва билось; она спотыкалась, но всё же она знала, что надо идти дальше, что она должна жить, потому что среди этих песков и её любимый, её Ванечка.
   
    * * *
   
   Ваня уже не мог вспомнить, сколь долго тянется эта мученическая дорога, но то, что не один день - это точно. Смутно вспоминалось, что в первый же день, оставив город Менотр, он едва ли не бежал до полного изнеможенья, пока, уже в тускло- багровом сиянии ночи, у него не подкосились ноги, и он, скрежеща зубами, и всё ещё пытаясь подтянуться вперёд, не рухнул лицом в песок.
   И он снова шёл. Шёл как мог быстро и как мог долго. Всё сильнее и сильнее качало его из стороны в сторону, он спотыкался, и через какое-то время понимал, что ползёт на содранных в кровь, потемневших коленях, или же на животе продвигается, неосознанно выставляя вперёд руки, подтягиваясь. Тогда он стискивал зубы, на которых скрипели сухие песчинки, как-то поднимался, и вновь, шатаясь из стороны в сторону, продвигался вперёд и вперёд.
   Он знал, что теперь похож скорее на мумию, нежели на живого человека. Ведь, когда голова его клонилась, он видел тело... в общем то и не тело, а что то тёмное, ввалившееся, сухое. Копья дневного света прожигали его до кости, и глубже. Лица он своего не мог видеть, но знал, что и оно неузнаваемо изменилось...
   Потом Ваня осознал, что ни реальности, ни забытья уже нет, но что они переплелись, постоянно грызутся и меж собою, и на него бросаются, и его пожирают. При каждом новом шаге песок взвивался, складывался в какой-нибудь жуткий образ, и образ этот кидался на истерзанного юношу, вгрызался в его сердце, и уже не было сил бороться с ним...
   
   * * *
   
   Ваня вдруг понял, что сжимает в руке большую горсть песка, пытается слепить из неё "снежок" - ладонь разжалась, и песок вылетел, слился с пылевыми вихрями, которые проносились вокруг...
   Он огляделся, и тут понял, что совсем недавно в пустыне бушевала одна из тех бурь, из которых человек не может выйти живым.
   Воздух был совсем выжатым, безжизненным. Ваня часто-часто дышал - так дышит человек, который, едва не захлебнувшись, вырвался из морской пучины...
   Ваня сделал шаг, другой, и тут колени подогнулись и он рухнул на них - тело резануло болью, и он понял, что это и не тело уже, но только скелет обтянутый кожей. Его глаза впали, и, хотя ему было мучительно горько, ни единая слёза не выступала на глазах - это была бы воистину драгоценная капля, но, похоже, в его теле совсем не осталось влаги...
   Ваня упёрся руками в песок, но руки сильно дрожали, отдавались болью,
   И тут к его спине осторожно прикоснулось что-то живое, вот ещё и ещё раз...
   Тогда Ваня повернулся. Над ним склонился Ветер. Видно, конь тоже многое пережил за последнее время, бока его впали, сам он тяжело дышал. Но, несмотря на тягостное своё положение, Ветер был куда бодрее Вани, и всё подталкивал его, глядел своими мудрыми, но очень усталыми глазами...
   Ваня уж и не помнил, как он смог приподняться, и перевалиться на спину Ветра, который в ожидании лёг рядом. Но, как только он оказался на выпирающей костями спине небесного коня - тот вскочил, и метнулся вперёд...
   Ещё некоторое время Ваня боролся с забытьём, но его укачивало, и вот темнота сжала... спустя какое-то время, вновь почувствовал юноша, что его качает, что Ветер всё несёт его вперёд.
   А кругом палило, кругом темнел раскалённый песок. Усталые мысли, подобно раскалённой смоле медленно перетекали в Ваниной голове: "И как я мог идти по этому песку?.. Как мог делать шаги... Это же невозможно... Это действительно пустыня Смерти!.."
   И вновь юноша провалился в забытьё из которого, но потом вновь крикнул Ветер - Ваня очнулся, и смог приподнять голову, и тут увидел, что подъезжают они к подножию вулкана
   А ещё он увидел, что от подножья этой горы, из-под нагроможденья железных и каменных глыб бегут ему навстречу, размахивают руками, кричат что-то две фигурки, за ними вышла и третья, остановилась, махнула рукою...
   Ваня, признал в первых бегущих - Володю и Изяслава, а в той высокой, взмахнувшей рукою фигуре - старца Окомира.
   Тогда Ваня, который не в силах был что- либо закричать, стал вытягиваться к ним, и, только потому, что вновь погрузился в забытьё, не выпал из седла.
   
    * * *
   
   - Вода здесь конечно горьковатая, и целебных свойств в нет, но всё же - это единственный источник из которого можно пить, не боясь отравиться, у всего подножья Мёртвого вулкана. Так что пей...
   Так говорил Окомир, а Ваня делал глоток за глотком, чувствовал, как тело его воскресает из раскалённого праха.
   Дай бы ему кто- нибудь такой воды месяц назад, в Белом-граде, так он бы и глотка не смог сделать - и горькая, и мутная, и неприятно тёплая, едва ли не горячая (а где её было остудить, когда всё кругом было накалено?) - вода эта казалась сейчас Ване прекрасным напитком.
   Окомир приговаривал:
   - Ты не думай, что - это первые глотки, которые ты сделал. Ведь уже третий день, как тебя Ветер принёс...
   - Третий день... - прошептал Ваня, и закашлялся.
   - Ничего страшного... - успокаивал его Окомир. - ...Главное - ты жив...
   Ваня приподнялся на локте, и огляделся - они сидели под нависающими громадами каких-то сильно смятых железных глыб, во рваном проёме виделась часть простирающейся к горизонту пустыни смерти. Продираясь сквозь густую дымку мрачно светило Солнце.
   Ваня проговорил:
   - Стало быть, мы у подножья Вулкана Смерти. В жерло его будем спускаться?
   Окомир молча кивнул.
   - Ну, и когда же?
   - Как только ты поправишься.
   - Я уже достаточно поправился...
   Окомир положил ему руку на плечо, и проговорил:
   - Всё-таки надо ещё немного подождать.
   В это мгновенье в проходе появились Володя и Изяслав. Были они обнажены до пояса, и в эти дни потемнели так, что мало отличались от кинидийцев (разве что волосы стали ещё более русыми, нежели прежде)
   Но тут Ваня приметил, что у входа стоит ещё одна незнакомая ему фигура. А этот был тот самый чёрный человек, которого спасли от крокодилов, и который за эти дни уже и сам выздоровел, и во многом помог компании. Так, например, он откопал вблизи от Тиграта корешки, порошок из которых остановил гниение, которое началось и у него и Володи, после того, как они поневоле искупались в Тигратских водах.
   Так же он, с помощью жестов, вызнав, что собираются делать друзья дальше, немало погрустил, считая их обречёнными на погибель, но однако ж, видя, что их не отговорить - помог - в тех же прибрежных зарослях долго ползал по земле, выслушивал что-то, а затем, указал место, где копать. Откопали длинные, неприятно пахнущие корни, их, по его же указаниям обжарили, и они, сжавшись, стали тонкими, гибкими, но необычайно прочными верёвками.
   Окомир этому порадовался (ведь почти всё заготовленное им в Белом граде утонолу в Тёплое море вместе с "Ласточкой"), и сказал, что для спуска понадобиться верёвка гораздо большей длины.
   И вот теперь каждый день, укрываясь среди барханов, Изяслав, Володя и их новых друг бегали к Тиграту, и приносили эти корни-верёвки; Окомир сам связывал их мудрёными морскими узлами, и теперь верёвка была уже метров под триста (при этом, аккуратно сложенная, занимала не так уж и много места).
   Несмотря на нетерпение друзей, Окомир продержал их на этом месте ещё три дня. Он всё занимался лечением Вани и Ветра...
   Но вот наконец началось восхождение к жерлу вулкана.
   Верёвку, которая по некоторым расчётам разрослась до шестисот метров, несли поочерёдно то трое друзей, то Ветер, то Окомир вместе с чёрным человеком, который уже обучился русскому языку и просил прощенья за то, что не станет спускаться с ними, но отправится на юг, туда, где в джунглях, кроются от всякой нежити остатки его племени...
   Подъём этот не был ничем примечателен. Перед глазами проплывала беспрерывная, однообразная череда ржавых искажённых форм, было и жарко, и дышать было почти нечем. Ржавчина скрипела и под ногами; в воздухе проносились её облака, и иногда, когда надвигались особо сильные порывы ветра, приходилось укрываться от них, иначе можно было лишиться зрения, или, по крайней мере, остаться сильно исцарапанным. Над головами клубилась, мерцала багровыми оттенками зловещая туча...
   Два изнуряющих дня продолжался подъём, ночами же всё было залито кроваво-ржавым цветом, всё мерцало, дрожало. В такое время укрывались в какой-нибудь из многочисленных расщелин, да и сидели там, стараясь не пораниться об какой-нибудь острый выступ. Они знали, что весь этот вулкан - это остатки древнего Кощеева дворца ...
   Когда они наконец достигли вершины - это не принесло им никакой радости. Они стояли в нескольких шагах от жерла, из которого медленно выплывали тяжёлые, полупрозрачные клубы, в которых чудились искажённые - вытянутые или сжатые лики демонов.
   Здесь Окомир выбрал некую, казалось бы, ничем не примечательную железку и сказал ребятам, чтобы они помогли её достать. Общими усильями смогли разгрести завал, и достали некое подобие двухметровой железной люльки, которая настолько была изъедена ржавчиной, что местами прохудилась, но зато, благодаря этому, не так много весила. Окомир через дырки привязал люльку к заготовленной ими верёвке.
   Затем они подошли к жерлу, взглянули вниз - из-за дыма видно было не далее чем на тридцать метров.
   Окомир указал на выпирающий метрах в десяти под ними, похожий на проржавевший, зазубренный клинок выступ, и сказал, что, прежде надо к нему привязать верёвку.
   Старец попросил у чёрного человека, чтобы он помог им, и тот, прошептав молитвы каким-то своим богам, подхватив одной рукой "люльку", стал спускаться. Ребята, осторожно хватаясь за выступы, и прежде пробуя их прочность ногами, стали спускаться за ним. Самое же отчаянное действо предпринял Ветер, он прыгнул с края, и, промелькнув за их спинами, встав на этот, похожий на проржавленный великанский клинок выступ - выступ опасно затрещал, закачался, сбросил вниз наслоения ржавчины, но всё же выдержал, и вскоре принял на себя и Окомира, и друзей, и чёрного человека.
   Старец положил перед собою "люльку", и, лёгши на живот, пропустил верёвку под выступом, привязал, и после этого попросил чёрного человека, чтобы он спускал их до тех пор, пока он три раза сильно не дёрнет за верёвку, тогда бывший раб должен был отвязать верёвку, бросить её...
   Затем они усаживались в "люльку". Первым взобрался Ветер, за ним Окомир, а потом и ребята. Мотки тонкой, но прочной верёвки возвышались на выступе, под ногами чёрного человека, а друзья уже повисли над бездной, старались не глядеть вниз, не обращать внимания на угрожающий скрип самой "люльки" - хотелось думать, что Окомир не ошибся, что она не развалиться где-нибудь на половине спуска.
   Вот ещё несколько прощальных слов, и могучие мускулы на руках чёрного человека вздулись - он начал, как можно более плавно, перехватывая верёвку одной рукой, а другой опуская выпущенную часть, опускать люльку...
   
   * * *
   
   Вскоре стало совсем темно...
   В этом непроглядном мраке, Окомир бережно достал из внутреннего кармана своего, порядком поизмявшегося, потемневшего кафтана маленький узелок, развязал его, и осторожно высыпал на ладонь маленькие, едва приметно сияющие зёрнышки. Старец склонился над ними, и зашептал какие-то слова, и тут зёрнышки звёздами загорелись, взмыли с его ладони, и начали витать, радуя глаз, вокруг люльки.
   Время от времени из окружающего из мрака показывались железные наросты, вздутия, шипы, какие-то наполовину обвалившиеся, перекошенные, массивные конструкции.
   Прошло ещё некоторое время, и Окомир проговорил негромко:
   - Ну что ж - метров на пятьсот опустились - пора...
   Он указал на очередной выступ на стене, и сказал, чтобы друзья раскачивали "люльку" так, чтобы можно было за него зацепиться. Это им удалось, и вскоре они уже стояли на этой неровной поверхности.
   Окомир сказал, что до дна ещё, по меньшей мере, две версты, и что, соответственно, придётся сделать ещё несколько таких остановок, перевязывая верёвку на новые уступы.
   Затем он три раза дёрнул, и где-то, в пятистах метрах над ними, чёрный человек развязал узел, и верёвка полетела стала складываться по их ногами стремительными зигзагами...
   Когда упал её конец, то Окомир завязал такой хитроумный узел, который невозможно было развязать иным образом, как ежели три раза сильно дёрнуть снизу.
   Наконец узел был готов, мотки верёвки на этот раз аккуратно разложены на дне "люльки", а друзья вновь расселись, и, следуя указаниям Окомира, каждый перехватил верёвку на определённый высоте, каждый должен был действовать слаженно с остальными - и вновь спуск...
   Друзья совсем истомились, а особенно в конце - и руки, и ноги буквально выламывало, и уже не было сил сдержать стоны и мольбы, лишь бы только побыстрее остановиться, отдохнуть - тощие их тела дрожали от напряжения, от усталости...
   Наконец, когда Окомир выбрал очередной выступ, то друзья повалились на него без всяких сил; прерывисто дыша, стеная, и, казалось - уже никакая сила не способна поднять их.
   Но Окомир, сам немало истомлённый склонялся к каждому из них, и каждому давал испить из фляги по несколько глотков той мутной и горькой, но воистину для них бесценной воды из единственного не отравленного источника, который выбивался из подножья Мёртвого вулкана...
   А потом старец закрепил верёвку, и вот вновь начался спуск...
   Они не помнили, как достигли следующей остановки, но, как только вновь ступили на железную поверхность - сразу же провалились в забытьё, но их растолкал Окомир, и вновь был спуск...
   Вдруг "люлька" ударилась, и Ваня, ухватился обеими руками за её край - руки совсем не слушались, и, если бы его не подхватил кто-то из друзей, то он бы всё-таки упал.
   Мы уже достигли дна...
   Дно здесь было рассечено многочисленными трещинами, в них лениво вздувалась раскалёнными пузырями лава. Иногда уровень лавы поднимался метра на два, едва ли не достигал края трещин, и тогда вся поверхность с тяжёлым скрежетом передёргивалась.
   Они, оставив "люльку", и держа друг друга за руки (так было легче), пошли вслед за Окомиром; Ветер замыкал шествие. Огибая трещины и дышащие ядовитым жаром каменистые вздутия, они шагали довольно долго, и вскоре заметили, что поверхность выгибается вниз, а вулкана жерло осталось позади - теперь в кровавых, мерцающих дымовых клубах виды были и причудливо изломанные, и кое-где каменными столпами свисающие своды.
   Здесь лава вытекала из трещин, и, складываясь в постепенно разрастающиеся медленные, вязкие ручьи, которые то разрастались, то уменьшались вместе с глубинными толчками, стекала вниз.
   И вдруг громогласный свирепый рёв заполонил воздух.
   - Это Цербер, - проговорил Окомир. - Рано же он нас почуял...
   Ребята знали, что в древние годы Цербер - этот трёхглавый исполинский пёс, был одним из самых ужасающих слуг Кощея. В одиночку он нападал на деревни, даже на небольшие города, своими могучими клыками разламывал и деревянные и каменные постройки.
   Ко времени последней битвы, Цербер от беспрерывной ненависти окончательно лишился рассудка, и бросался равно как на Кощеевых слуг, так и на свободных людей.
   И после победы над Кощеем было решено посадить пса на цепь у врат Подземного царства - ведь обезумевший Цербер должен был разодрать всякую тварь, которая посмела бы вырваться из этого царства под свет Солнца или Луны...
   И вот теперь ребята приближались к этому кошмарному псу, о котором в народных преданиях остались такие эпитеты, как "неистребимый" и "ужасный".
   Вот огненные клубы резко раздвинулись, и пред ними появились, дрожа метровыми клыками, три пасти. Из пастей этих вырывался густой дым.
   Казалось, ничто не может спасти от ярости Цербера; вот сейчас он бросится...
   Но тут Окомир шагнул вперёд, и, сильно размахнувшись, метнул в сторону пса то, что он уже некоторое время сжимал в ладонях. Оказывается - это были те самые светлячки-звёзды, которые освещали их спуск. Теперь, послушные воле Старца, они устремились к стене, закружили вокруг неё.
   Чем более прекрасной была вещь, тем с большим вожделеньем Цербер изничтожал её, но до звёзд он никогда не мог добраться. Как жаждал он поглотить эти светочи, такие спокойные, ясные. В какое неистовство приходил он, когда пытался допрыгнуть до них, но ничего у него не выходило.
   Цербер метнулся за светлячками-звёздами, и со страшной силой врезался стену. Ещё несколько каменных глыб сорвалось с потолка, и одна из них упала Церберу на спину, но он и не замечал этого, он продолжал исступлённо биться.
   Перед глазищами его мелькали эти ненавистные крапинки, и он пытался вцепиться в них клыками - светлячки увёртывались, проскальзывали меж ними, а он впивался в камень - плотные граниты толщи трещали, переламывались.
   - Ну, что же мы стоим? - нетерпеливо выкрикнул Изяслав.
   - Сейчас, подожди, - перехватил его за руку Окомир.
   В это время, Цербер несколько раз бешено крутанув головами за ускользающими светлячками, отскочил назад, и, сжавшись в клуб из перенапряжённых мускул, вновь, исполинским клыкастым тараном метнулся на стену.
   Стена сильно передёрнулась, по полу прорезалось несколько новых трещин, и в одном месте забил, накаляя воздух, огненный гейзер. Многотонная каменная громада рухнула за спинами ребят, перегородила половину прохода. Ну а чудовищный пёс наполовину своего корпуса погрузился в стену, будто и не гранит это был, а какой-то кисель. Здесь видно проявилась демоническая сущность Цербера - гранит вокруг него накалился уже до красна, и постепенно переходил в белый цвет - он продолжал погружаться вслед за воображаемыми светлячками (а они, как ни в чём не бывало, кружили над его спиною).
   - Пора! - выдохнул Окомир.
   И вот друзья, задыхаясь от жара, но по прежнему вцепившись друг другу в руки, бросились мимо раскалённой спины Цербера; пригнувшись пробежали под напряжённой до предела, звенящей, и тоже накалившейся цепью - тут началась поверхность сильно изодранная Цербером в века его заточенья.
   Окомир хлопнул в ладоши - светлячки- звёзды тут же вырвались из дыма, и скрылись у него во внутреннем кармане.
   И вот оказались перед вратами подземного царства.
   Ребята рассматривали эти громадные, выкованные на небесах, но осквернённых демонами врата. Когда-то на створках красовались изображения богов света, стерегущих покой земли, но теперь изображения исказились, и напоминали скорее демонов, которые всплывали из огненных озёр.
   Окомир шептал какие-то древние, резкие, злобой наполненный слова, голос его постепенно усиливался, рокотал - ребята не могли поверить, что старец способен издавать столь зловещие созвучия.
   И постепенно демоны на створках приходили в движенье - с ужасающим скрипом поднимались они вверх, туда, где во многих метрах на головами висел исполинский засов... Теперь голос Окомира грохотал, а демоны вырывали из поверхности ворот раскалённые лапы, дотрагивались до запора, и тот поглощался в них, на глазах таял...
   И вот от запора ничего не осталась, а демоны разрослись, и пылая раскалённый белёсым сиянием, яростно глядели на незваных гостей и пытались вырваться, поглотить их. Но Окомир выкрикнул несколько резких, похожих на удары молота слов, и демоны усмирились - вновь стали лишь изваяниями - тогда Окомир положил ладони на одну из створок...
   С заунывным грохотом, вызывая сильную дрожь под ногами, выбивая из потолка глыбы, створка медленно-медленно начала раскрываться.
   И вот уже открылось пред ними Кощеево, Подземное царство. То царствие смерти из которому до сих пор не удавалось выйти живым или сохранившему рассудок ни одному человеку.
   
   
   
   ГЛАВА 7
   "КОЩЕЕВО ЦАРСТВО"
   
   Белый город так же как и прежде стоял озаренный светом, сияющий пышными садами, а государев дворец был подобен лебедю расправившему свои белоснежные крылья на Оложском берегу.
   Но пустынны были городские улицы. Пуст был даже и рынок - не было там больше праздничной толпы, пришедшей посмотреть на заморские диковинки. Заморских диковинок тоже не было - купцы боялись пиратов...
   На крыльце царского дворца сидели три воина. Погода была жаркая и потому они укрылись в тени под навесом. Недавно закончился обед, и они, лениво развалившись на ступенях, неспешно обсуждали последние события.
   Один из воинов глубоко зевнул и сказал:
   - Но всё ж и последнее деяние Василия можно назвать славным. Ведь именно он настоял, чтобы заразившихся степняков развезли по нашим деревням...
   - Да, что уж там говорить - закончилось всё самым счастливым образом... - кивнул иной воин. - Заразу извели, но ведь могла и расползтись - риск то каков был!.. А кабы так свершилось - уж не хвалили - проклинали бы государево решенье.
   - Да что ты! - махнул ладонью третий. - Я, например, с самого начала знал, что всё хорошо кончится.
   - Ещё ничего не закончилось... - вздохнул, поглядывая на тёплое августовское солнце первый. - Вот хотя бы принцесса Елена - что-то с ней теперь?.. Государь сидит один в зале, горюет, никого впускать не велит; говорят, что здоровьем совсем уже плох.
   - А я слышал, нашлись такие смельчаки, которые малым отрядом пошли в Кощеево царство... - изрёк второй.
   - Да - слышал я эту историю, говорят, что с ними пошел Окомир, только я этому не верю, - ответил первый.
   Третий хотел что-то добавить, но не успел - неожиданно он вскочил, и воскликнул, встревожено глядя в голубое небо:
   - Смотрите! Смотрите! Чудище! Кощей!
   Остальные тоже вскочили и, прикрывая глаза от солнца, вглядывались в черный силуэт сложивший крылья и камнем падающий с небес.
   - Так и есть! Кощей! Степан, труби!
   Один из воинов сорвал с пояса висевший там рог и затрубил громко.
   Но воины ошиблись - это был не Кощей, а один из молодых грифонов. Он ещё не разросся ещё до размеров тех исполинов, которые таскали кинидийских слонов, но уже превосходил в размерах самых крупных буйволов.
   И вот грифон, вцепился в землю метрах в двадцати от крыльца. В него устремилось несколько стрел, но он стремительным движеньем своих чёрных крыльев отбил их и заговорил - голос его был презрительный и хриплый, похожий на воронье карканье:
   - Я посол Кощея, и пришел говорить с вашим царьком. Ну-ка пошли за ним!
   Воины не привыкли к такому обращению, и то что какой-то Кощеев раб, пусть и такой грозный, говорит таким презрительным тоном об их государе, которого они и любили и уважали, как действительно выдающегося человека, наполнило их только презреньем и отвращеньем, и один из них воскликнул:
   - Я пойду доложу, что эта грязная ворона прилетела!
   Воин ушел, а грифон издал странный свистящий звук, и зашипел какие-то жуткие проклятия на незнакомом языке.
   Подбегали другие воины. В конце концов, они окружили грифона - таращились на него. Грифон зло сверкал глазищами, и по- прежнему шипел что-то.
   На втором этаже распахнулось окно, и в нем показался тот самый воин, который побежал к государю:
   - Эй, наглая ворона, давай-ка, порхай сюда, да смотри в стену не впечатайся, а то придется тебя потом отскребать!
   Воины засмеялись, а грифон прошипел следующие слова столь яростно, что некоторые от неожиданности отпрянули назад:
   - Все вы скоро будете рабами великого господина! Я припомню вам сегодняшние насмешки - шш! Вы на коленях бутешшш просить у меня о быстрой смерти!
   Сказав так, он взмахнул крыльями и пролетел в окно.
   То был тронный зал. Высокие колоны расписанные как стволы деревьев уходили под конический потолок. Сквозь верхние окна косо падали солнечные лучи. Падали они и на трон, так что царь Василий, освещенный этими лучами, казался самой яркой фигурой в зале. Но любой, кто увидел бы его, понял бы, как он слаб. Под покрасневшими глазами выделялись синяки от долгих бессонных ночей. Он едва мог ходить - ноги почти отказали ему.
   Одновременно с грифоном в зал вошел и советник, который уже услышал, что случилось - он низко поклонился царю и из вежливости отметил кивком грифона. Грифон злорадно усмехнулся, глядя на слабость царя. Но Василий нашел в себе силы и спросил громко;
   - Где моя дочь?! Что вы сделали с моей дочерью, разбойники?!
   Грифон еще раз усмехнулся и, выдержав паузу, сказал, стараясь выдавить из себя как можно более добродушный голос:
   - Прикажи всем покинуть этот зал - я буду разговаривать с тобой один на один.
   Всем покинуть зал, - молвил Василий.
   Но ваше величество... - начали было стражники, поглядывая на грифона.
   Всем покинуть зал, - тихо и устало повторил Василий Старый.
   Спустя несколько мгновений зал опустел - в нем остались лишь царь Василий, да Кощеев посланник. Грифон остановился в нескольких метрах от трона и, сложив крылья и гордо задрав голову, сказал следующую речь:
   - У меня к вам дипломатическая миссия, ваше величество, - эти слова он язвительно подчеркнул, - вас интересует, что с вашей дочерью?.. Вы ведь очень любите свою дочь, не так ли? Ваша дочь жива, более того - с ней не сделали ничего плохого. Но вы, конечно, очень переживали... - он выдержал значительную паузу. - Однако радуйтесь - я принес вам хорошую весть: ваша дочь может быть освобождена! Для этого много не требуется, скажу более - вы спасете множество жизней. Посмотрите на себя! Вы стары и немощны! Не сегодня завтра помрете! Кто будет вашим наследником? У вас ведь не осталось детей, кроме Елены. Может начаться распря, борьба за трон. Мой же господин предлагает возвратить на этот трон вашу дочь. Конечно, она будет править не одна, а с мужем. Все ясно?
   Сказал это грифон столь уверенно, будто не сомневался в том, что Василий с радостью согласиться на такие условия, и продолжил не останавливаясь:
   - Так же вы облагаетесь данью продуктовой и денежной с каждой деревни с каждого жителя, также каждая деревня обязана отдавать к нам в слуги по пять девок да по пять парней, также свободное передвижение всех солдат Кощеевых в вашем царстве...
   Василий медленно, прилагая неимоверные усилия, встал с трона и подошел к Грифону. Лицо государя раскраснелось от внутреннего пламени. Неожиданно резким движением он грифону отвесил увесистый пинок. Тот, перевернувшись в воздухе и потеряв, несколько перьев отлетел к окну.
   Голос государя Василия прогремел под сводами безудержными громовыми раскатами - каждое слово его было подобно удару молнии:
   - Пошёл отсюда, падальщик! Лети к своему Кощею и передай ему, что никогда не соглашусь я на его условия! Что ни один житель земли русской не согласиться на позорное рабство!
   Перед тем как улететь грифон неожиданно засмеялся мерзким, злорадным смехом:
   - Знай же, неразумный, что твоя дочь будет отдана на потеху чертям, а они уж умеют терзать, поверь мне! Она будет умирать долго, твоя дочь, а я расскажу ей, как папенька отверг ее спасенье, думая о короне... Да - перед тем как захватить твое жалкое царство своей великой армий, Кощей пришлет тебе ее голову - будешь на нее любоваться! Ну мне пора! До скорой встречи!
   Грифон взмахнул крыльями и был таков.
   Царь Василий бледный как полотно, повернулся было к трону, но остановился, схватился за грудь и медленно осел на пол. Слишком великую боль он испытал и продолжал испытывать. Он знал, что грифон говорил правду. Государь знал, что своими словами он обрек любимую дочь на мучения и смерть, и он плакал. Плакал горько, навзрыд, прося прощенья у Елены...
   И при этом Василий знал, что поступил правильно - согласись он на условия Кощея, так обрек бы Русь в рабство....
   - Государь! Государь! - в зал вбежали воины, а вместе с ними и советник.
   - Эй лекаря сюда, скорее - лекаря! Государю плохо!
   Советник встал рядом с государем на коленях:
   - Федор, - зашептал ему царь, - меня скоро не станет - смерть уже рядом... Нет, нет - не пытайся меня уверить, что это не так, лучше слушай мою последнюю волю. Я назначаю тебя своим наместником. Собирай армию со всех деревень - всех кто может за родную землю сражаться... Армия Кощея велика и сильна, но я вижу нашу победу. Пусть у Кощея змеи, нечисть... но он, Кощей, захватчик, а мы за землю свою стоим.
   То были последние слова государя. А советник Фёдор, нынче назначенный правителем, скорбно склонил голову, и произнес:
   - Клянусь, я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.
   
   * * *
   
   - Проходите, проходите, не останавливайтесь... - говорил Окомир ребятам, остановившимся на пороге Кощеева царства.
   Если бы ни эти слова Старца, то они, несмотря на страшную свою усталость; несмотря на то, что буквально изгорали от жара, и задыхались от выжженного, наполненного раскалённого парами воздуха; несмотря на то, что позади бешено выл неистовый Цербер - они бы простояли очень долго - и всё глядели и глядели на то, что не было записано ни в каких книгах, о чём не мог бы им рассказать никакой учитель - даже и Окомир, ведь Старец, так же как и они, впервые ступил в Подземное Царствие...
   После слов Окомира, они пошли вперёд.
   Вот каким представилось им тогда Кощеево царство:
   Лавовые потоки, которые давно уже прожгли себе проход под вратами, теперь, когда створки приоткрылись (приоткрылись они не полностью, но, по желанию Окомира, ровно настолько, чтобы пропустить компанию) - потоки эти вышли из берегов. Вниз уходил усеянный каменными глыбами склон, пересечённый многочисленными огненными трещинами. Далее вздымалось нагроможденье каменных утёсов, походящих на лес вырывающихся из земли жадных, угловатых рук. По лабиринту этому стремительно перемётывались то стихающие, то возгорающиеся, схлёстывающиеся кровавого пламени, во многих били лавовые гейзеры. Некоторые гейзеры выбивались не более чем на пару метров над вершинами зубьев, иные же с грохотом рвались, расплёскиваясь, и опадая горячими, но уже твёрдыми сгустками на десятки метров, едва не задевая своды.
   Но дальше, угадывая ещё что-то более зловещее, устремлялся взгляд...
   Вёрстах в пяти от них, местность распрямлялась, и там всё было иссечено дымящимися шрамами; сразу же за этими шрамами резким рывком дыбились, скалы.
   Ещё темнело плато, на котором уже едва различимый виделся пестрящий движеньем, тёмно-кровавых тонов город - это был Бур - военный город, строительство которого началось самим Кощеем и его демонами, когда только поблизости были пробиты врата во внешний, верхний мир. Это строительство было продолжено бессчётными и без числа гибнущими от непосильного труда рабами.
   Глядя в восточную сторону, друзья видели, что скалы там постепенно становятся всё более и более высокими, всё чаще и чаще ранят своды, пока, наконец, не сливаются с ними одним отёком, который тянулся уже до самой восточной стены Кощеева царства.
   Однако ж, там, где они ещё не сливались окончательно, виделось за ними бурно кипящее море огня.
   Несмотря на расстояние море это поражало - исполинские бураны и вихри пламени, вздымались на версту, а то и на две, и многотонными, яростными молотами били в своды, которые там были накалены до красна, и с которых, судя по багровый дымке, беспрерывно опадал огненный дождь. Среди огненных вихрей носились чёрные, крылатые тени, которые с такого расстояния казались не столь уж и велики, но одно то, что они были видны говорило об их исполинских размерах - то были огнедышащие змеи, которые, в нетерпении, жаждя как можно скорее обрушиться на внешний мир, и разрушать, и изжигать, выпускали языки ослепительно белого пламени...
   А дальше, уже вёрстах в сорока, скорее угадывался, чем был виден великан, который, казалось, сразу увидел их, и теперь наблюдал за каждым их действием, зная, что они обречены...
   Тут Окомир воскликнул:
   - Скорее - нам надо укрыться - сюда идут черти...
   И ребята, и Ветер, вслед за Окомиром, бросились в широкую расщелину, там они легли на жаркую, ранящую их острыми выступами каменистую почву...
   Ждать пришлось недолго - так как появились черти.
   Вначале друзья были уверены, что создания эти выбиты из камня, но потом, когда они подошли ближе (а они направлялись к воротам), то стало заметно, что они всё же из плоти...
   Несколько ниже человека, но необычайно широкие в плечах. Казалось - все они состоят из вздутий багровых мускул. Морды вытянутые вперед, клыки торчат из пасти, нос длинный и необычайно кривой, загнутый вниз; маленькие, широко посаженные глаза, горели словно угли в затухающем костре. Лбы у них были очень низкими, разрезанные морщинами. Из затылка каждого росли по два загибающихся рога, а из одежды на них были лишь набедренные повязки. По земле сзади тащились длинные хвосты, в руках черти сжимали трезубцы - своё излюбленное оружие, которым они мастера были драться. На спинах еще были пристроены колчаны с отравленными дротиками и трубки для стрельбы этими дротиками. Черти громко говорили, и язык их больше всего напоминал шипение костра заливаемого водой.
   Черти остановились как раз напротив того места, где спрятались друзья. Один из них, судя по толщине рогов и по их более тёмной чем у иных окраске - главный - шумно потянул подвижными ноздрями воздух, а затем грозно зашипел (уже после Окомир перевёл эти резкие, похожие на удары кнута, слова):
   - Никого здесь нет!..
   Вдруг вырвался один тощий и маленький чёрт, и принялся вопить тонким голосом:
   - А я говорю - здесь лазутчики!.. Пробрались в наше царство лазутчики!.. Схватим их и получим награду от самого НЕГО!!!..
   Тут Окомир, который понимал каждое слово, одной рукой дал ребятам знак, чтобы они лежали без движенья, другой же осторожно, беззвучно, подвинул свой серебристый клинок так, чтобы сразу же можно было нанести им удар.
   Тем временем предводитель чертей, который отличался своими мускулами, но не умом, стал надвигаться на тощего чёрта, и выкрикивать:
   - Лазутчики вообще не могут проникнуть в царство Великого, а если бы и нашлись такие дураки, так их бы схватили у города Бура - потому что Бур - единственное место, где эти гады могут попытаться проползти в наше Могучее Царство!..
   - Смею заметить - они попытались прорваться через Врата! - взвизгнул коротышка.
   От этих слов, предводитель отряда стал наливаться всё более и более ярким багровым свеченьем. Затем распахнулась его здоровенная пасть, и стало видно, что многие клыки переломаны, остальные - гниют. Вместе с прорвавшимся из его недр смрадным дымом, вырвалась ещё и страшная, едва ли переводимая брань, и вот одна, увитая мускулами ручища взвилась, кровью сверкнул трезубец, и, рассёкшие надвое камень, вонзился в то место, на котором за мгновенье до этого стоял коротышка. А коротышка успел увернуться, потому что уже не в первой ему доводилось так вот увёртываться, и он уже заранее знал, о приступе гнева своего предводителя, так как подобные исступлённые, безудержные вспышки гнева вообще были свойственны чертям.
   Так уж из поколения в поколения повелось, что малейшее раздраженье проводило к смертоубийственному порыву, и с рожденья вдалбливалось в их низкие лбы, что - убить это достойно настоящего чёрта, а позволить раздражению затухнуть - это трусость, это слабость, это недостойно.
   Конечно, если бы их совсем ничто не сдерживало - они бы давно все перегрызлись, но, были и некоторые законы, по которым ярость следовало выметать на врагов, коими был весь мир. Нанеся этот удар, выпустив пар, предводитель чертей не стал больше нападать, а только, похрипев ругательства, принялся орать, что, мол, коротышка ничего не соображает, что ворота незыблемые, и прочее, и прочее.
   Коротышка и прыгал и извивался вокруг, а потом, когда поток воплей немного поубавился взвизгнул:
   Осмелюсь спросить, а зачем мы сюда шли?..
   Потому что был грохот! - рявкнул предводитель, и топнул своим копытом
   То-то и оно! - подхватил коротышка. - А почему ж, по-вашему, был этот грохот?
   Откуда я знаю - мы шли проверить.
   Вы же тогда первым заорали: "Ворота открываются!"
   Не помню, не помню!
   А я говорю, что было! - взвизгнул заморыш.
   На этот раз ему пришлось увёртываться от целого ряда ударов, каждый из которых разбивал какую-нибудь каменную глыбу.
    В-общем то, стороннему наблюдателю и не понять было, что в отрядике этом разгорелись смертоубийственные страстишки за первенство; с одной стороны - примитивная, но могучая сила, с другой - хитрый, изворотливый умишко заморыша.
   Зачем было это первенство? Что оно значило? Они и сами этого не понимали, однако ж все их помыслы были направлены на то только, чтобы досадить своему сопернику. Выбиваясь из сил, они, как могли, склоняли иные составляющие отряда на свою сторону (Кстати, вместе с ними в отряде было тринадцать чертей). Тринадцать чертей было стандартным числом наименьших их отрядов, именовавшихся просто Чр. Пятьдесят один отряд составлял "ЧРР!!!" - обязательно надо было вопить это словечко из всех сил! - над каждым "ЧРР!!!", было три предводителя, и в итоге, вместе с предводителями, численность всего "ЧРР!!!" составляла шестьсот шестьдесят шесть чертей
   Каждая десятка "ЧРР!!!" была под начальством одного из крупных демонов, а те уж получали приказы от самого Кощея)...
   Итак предводитель вопил:
   - Не слушайте этого болвана!.. Разве ворота открывались?! А?! Кто осмелиться утверждать, что мы слышали какой-то звук?!..
   Он нанёс ещё один страшной силы удар, и, переводя пристальный, кровавый взгляд с морды на морду, выдержал тягостную паузу. Черти привыкли и к таким выходкам, и, зная, что всякое возраженье непременно обернётся убийством, молчали. Предводитель продолжал орать:
   - Я говорю: не было никакого звука! Я ничего не говорил!!! Мы пришли сюда просто так!
   Казалось, он разорвётся в последнем вопле - однако ж не разорвался. Но раздулся, весь пылал кровавым пламенем, шипел, и из ноздрей, и даже и длинных, подрагивающих ушей вырывался дым...
   Прошло какое-то время, и предводитель опустил занесённый трезубец, мускулы его несколько расслабились - тут он выдохнул густым, кровяным перегаром:
   - Ну вот и тот же, а теперь пошли!..
   Они уже повернулись и пошли, но чёрт-заморыш, который не желал признавать поражения, бросился ко вратам, которые, кстати закрылись сразу после того, как прошла компания, и, прижавшись к ним своим длинным изгибающимся ухом, тут же обернулся и заголосил своим визглявым голосом в спины удаляющемуся отряда:
   - А Цербер разъярён! А Цербер растревожен! А Цербер в таком неистовстве, что стену прожёг, и теперь увяз в ней!.. Цербер лазутчиков почуял!..
   Не успел он ещё выкрикнуть последнее из этих слов, как мускулистый предводитель, развернулся, и, издав бешеный рык, развернулся, и запустил свой трезубец - он тёмным росчерком взвизгнув в воздухе, вонзился во врата над головой успевшего пригнуться коротышки - выбился каскад огненных, жирных искр, а сам трезубец, хотя и выкован был из твёрдого сплава, с треском переломился, и обломки разлетелись шагов на тридцать в разные стороны.
   - Вы видели, видели?! - взвизгнул обрадованный, что его соперник потерял оружие, коротышка. - Это заговор!.. Он за лазутчиков!
   - А-А- А-А-А!!!!!
   Долго ещё гремел в ушах этот вопль предводителя; он, по-видимому, потерял немногочисленные останки разума, и сжав свои громадные кулачищи, мчался на коротышку.
   Тот трусливо взвизгнул, и, поджав хвост, увернулся, промелькнул между лапами здоровяка, и что было сил, тоже, по видимому ничего не соображая от ужаса, припустил вниз по склону.
   Предводитель не успел остановиться, и на полной скорости врезался во Врата - от удара он, перевернувшись в воздухе, отлетел на несколько шагов назад; и, завывая, стремительно покатился, но вот уже вскочил на копыта, крутанулся, и, шатаясь, вопя проклятья, бросился за своим противником. Отряд, по привычки не о чём не думая, устремился за ними...
   Первым осторожно приподнялся, огляделся Окомир, проговорил:
   - Ну, теперь они далеко, и едва ли в скором времени вернутся...
   Тогда они поспешили подняться, покинуть эту раскалённую, наполненную ядовитыми испарениями расщелину. По дороге Окомир подобрал обломок трезубца предводителя, и до поры до времени убрал за пазуху.
   Старец сказал, что всё-таки надо передвигаться как можно более осторожно, так как в Кощеевом царстве везде могут быть глаза врагов - ведь столько разных тварей хотели бы получить подачку за свою бдительность.
   И они шагали пригнувшись, стараясь преодолеть как можно большую часть пути, укрываясь за каменными глыбами...
   Но вот началась та часть дороги, которая от ворот виделась уродливыми, каменными, тянущимися из земли ручищами.
   Здесь было множество проходов: в некоторых из них, самых широких, могли прошагать в ряд по трое, а то и по четверо чертей. Кое-где на постоянно опадающей сверху угольной пыли отпечатывались следы, некоторые из которых принадлежали чертям, а некоторые были гораздо больших размеров, с отчётливо выделяющимися, длиннющими когтями. Была ещё и пара следов настолько причудливых, что не возможно было и представить обличье тех созданий, которые имели такие конечности...
   Окомир выбрал проход средних размеров, причём такой проход, из которого вырывались наиболее обильные огневые отсветы. По этому проходу они и пошли. Впереди - Окомир, за ним - трое друзей, и замыкал шествие Ветер. Проход долго петлял, стены его были рассечены, но с какими-то иными проходами, в которые можно было бы завернуть, он не пересекался. И вот, наконец, ставшие уже ненавистными, давившие, нависающие, напоминающее о безысходной темнице стены расступились, и открылось огненное озеро, которое со всех сторон окружали каменные клыки.
   Озеро было метров двадцати в поперечнике, всё бурлило, шипело, взвивалось огненными языками, а в центре его набухал, вздымаясь всё выше и выше пузырь. Вот он лопнул, и взвился на многие-многие метры вверх обильный, плотный фонтан пламени.
   Фонтан бил под углом в сторону, так что, многотонная масса опадающей лавы, в очередной раз передёрнув и без того беспрерывно трясущуюся местность, рухнула в давно уже выжженное русло. И вновь озеро шипело, бурлило пузырями, готовилось совершить очередной титанический плевок...
   Тем временем, Окомир повернулся, и нанёс несколько сильных ударов по стене, возле прохода из которого они только что вышли. На стене остался крестик, неприметный со стороны, но, человек, который знал где смотреть, увидел бы его. Старец вновь повернулся к недоумевающим ребятам, и молвил:
   - Запоминайте - ведь одному из вас придётся ориентироваться именно по этому знаку, с его помощью он будет находить дорогу к воротам, пока будет дожидаться остальных...
   - Что?! - изумился Изяслав. - Это ещё зачем?!.. Я то думал, когда мы вместе, так и сильнее. А разделяться...
   Сейчас всё объясню. Дело в том, что просто необходимо, чтобы один был здесь, и ждал нашего возвращения...
   Тут старец схватился за сердце, задрожал, и несколько мгновений стоял, окружённый бордовыми вспышками, дрожал, и, казалось - сейчас рухнет бездыханный.
   Ребята не на шутку испугались, и подхватили его под руки, вглядываясь в поблекшее лицо, спрашивали, как они могут ему помочь.
   Окомир знал, что живёт последние дни, что в общем-то счёт идёт уже на часы, и сейчас он, прилагая неимоверные усилия боролся, чтобы этот последний час наступил не прямо сейчас.
   Он и задыхался, и едва-едва дышал... но он всё-таки одержал очередную победу, и хоть ненадолго, но отогнал смерть. И вот он уже распрямился, и заговорил своим успокаивающим гласом:
   - За меня не беспокойтесь - я сделаю то, что должен сделать. Равно, и вы сделаете то, что должны сделать. Так что всё будет хорошо... Итак - один из вас останется, и должен будет следить за Кощеевым замком - этот тот великан, которого вы видели над огненным морем... На третий день там должно быть особенно бурно. Если мы исполним должное, то за нами, убегающими, начнётся погоня. Следящий увидит - он должен будет произнести слова: "Треруб игрде граш!" - ежели вы помните - это те самые слова, которые я говорил, когда я открывал врата. Когда силы света выковали эти врата, то открывались они лишь словами: "Именем Вечности, Откройтесь!" - но вы сами видели, что под действием тёмных сил врата извратились, и теперь подвластны только языку тьмы. В этом языке нет слова "Вечность". "Треруб игрде граш!" переводиться как: "Именем Забвения, Откройтесь!". Итак, выбранный должен будет произнести эти слова, и положить ладони на поверхность врат. Если это будет осуществлено, то беглецам удастся вырваться - только так, но ни как-то иначе... Того кто останется, выберет лишь случай, а не наше желание.
   С этими словами Окомир достал из своих, казалось действительно бездонных карманов три пшеничных колоса, два из которых были совершенно равных размеров, а третий значительно короче остальных. Окомир перемешал их за спиной, и, прикрыв ладонью, протянул ребятам.
   Первым тянул Ваня - ему выдался длинный. Володя вздохнул, и долго не мог выбрать, а когда, заметно волнуясь, всё-таки вытянул, то оказалось, что ему досталось идти со своим лучшим другом - конечно, он несказанно обрадовался, и даже рассмеялся.
   Изяслав тянуть не стал, но порывисто отвернулся, махнул рукою, стоял некоторое время, повернувшись лицом к огненному озеру, а выдохнул:
   - Вот - думал доведётся спасти Елену, но нет..
   - Да что ты, что ты! - сказал Ваня, и обнял за плечи. - Ежели ты про любовь, ежели любит она тебя...
   - Любит! Ещё как любит! - убеждённо воскликнул Изяслав, и поинтересовался, - А спать то мне прямо на этом берегу?..
   - Да нет, что ты, - ответил Окомир. - Вон, в той пещере...
   И Старец кивнул на вход в пещеру, которую ребята и не приметили - огненные всполохи не в силах были проникнуть в нависающий там мрак.
   Изяслав спросил:
   Вы так уверенно нас ведёте, что, сдаётся, вы здесь и прежде уже бывали?..
   Это совсем не так... - ответил Окомир. - Я просто почувствовал, что нужно было завернуть сюда, и вот... Ну да ладно - сейчас осмотрим твоё новое пристанище, и разучим эти три слова "Треруб игрде граш!"
   Окомир запустил в пещеру звёздных светлячков и они высветили покрытые трещинами, но в общем-то ничем не приметные стены и своды. Это оказалась небольшая пещерка - до противоположной стены было не далее десяти шагов, и приходилось пригибаться, чтобы не удариться о потолок; у дальней стены лежала груда жёлтой шерсти, и ребята с отвращением, пиная ногами, сбросили её в огненное озеро, где она сразу же обратилась в пар; Окомир тем временем распылил в пещерке несколько каких-то благоговейных травинок, и от дурного запаха ничего не осталось. Потом он говорил Изяславу:
   - Когда-то, довольно давно, здесь жила одна из подземных тварей. Теперь она, скорее всего, съедена чертями, которые вечно голодны и ничем не брезгают. Так что сиди тут, не высовывайся, не забудь переворачивать вот это...
   Окомир достал маленькие песочные часы, и пояснил, что Изяслав должен будет перевернуть их тридцать два раза (а ещё какое-то время он будет спать), когда же это время истечёт, то должен будет оставить убежище, и пробираться к воротам.
   После этого Окомир клинком вывел на покрытым углём полу "Треруб игрде граш!" - несколько раз повторил это заклятье вместе с Изяславом, потом выслушал его раз тридцать от самого Изяслава, и, довольно кивнул.
   Затем Старец подозвал одного из светлячков, и обратился к нему - попросил, чтобы он остался, послужил Изяславу - светлячок сделал согласный воздушный кивок, устроился на верхушке одного из каменные выступов. Иные же светлячки перелетели на ладонь Окомира, и он убрал их в карман.
   После этого он достал подобранную у ворот косок трезубца, и протянул Изяславу, молвив:
   - Вот, будет у тебя хоть какое оружие... А теперь нам необходим небольшой, часа на три отдых.
   И стоило только Окомиру помянуть об отдыхе, и словно волшебное зелье нахлынуло в глаза ребят; они только изумились, как это столь долгое время оставались на ногах, и без всяких сил, думая, что уже никогда, никакая сила не сможет их поднять, повалились на пол - и сразу заснули..
   
    * * *
   
   Нарастал тревожный, стремительный топот - со стороны Белого града он приближался.
   Марья уже знала, что гонец несёт какую-то тревожную весть. Девушка вышла на Яблоневскую улицу, и увидела, что посреди неё, на высоком, статном вороном коне уже остановился одетый в красно-золотистый кафтан государев гонец. Он поднёс к губам рог, и затрубил - впрочем, и так уже выходили из домов, устремлялись к нему люди.
   Когда собралась довольно значимая толпа: всё население Яблоневки, да ещё выздоровевшие, и уже решившие возвращаться к своим развалинам степняки, гонец начал заговорил:
   Все вы помните сказания о тех давних днях, когда на землю нашу надвигались полчища Кощеевы. И теперь вновь идёт на нас Кощей.
   Тут одна женщина вскрикнула:
   Ох, да что ж это будет!..
   Велика Кощеева армия. В ней змеи, демоны, несметные полчища чертей; пираты, дикари, а ещё - грифоны, исполинские пауки, крысы. Да разве ж всех помянешь, да и нужно ли это? Главное в том, что государева дружина хоть и сильна, не сможет в одиночку устоять против такого противника...
   Вздох страха и изумления прокатился по толпе. Да - эти люди и прежде думали о том, что может быть нашествие Кощеево (ведь столькие знамения говорили об этом!); но чтобы так вот сразу выяснилось, что государева дружина, которая им представлялась непобедимой, не смогла устоять против этого страшного врага!..
   И это говорилось ни каким-нибудь сторонним человеком, которому можно было и не поверить, но одним из людей приближённых к государю, каждое слово которого принималось неоспоримо - люди сначала отпрянули, некоторые женщины прижали ладони к своим щекам, и шептали испуганно: "Нет... нет..." - вот один из мужиков воскликнул зычным гласом:
   - Говори - что дальше?!.. Ведь сдавать то мы не будем! - эти последние слова он выкрикнул утвердительно, и даже топнул ногою.
   - Сдаваться?! - усмехнулся гонец. - Да уж разве ж с такими людьми возможно сдаться?!.. Вы все в свободе выросли, и не потерпите рабства - а то, что есть Кощеево владычество, вам известно из сказаний...
   Тут по толпе прокатился новый вздох - да уж - люди знали!.. Но и в кошмарном сне ни разу не привиделось им, чтобы те страшные дни могли вернуться. А гонец вещал неумолимо - вещал правду:
   - Последней волей нынче покойного государя Василия было, чтобы все сыны земли - от юношей шестнадцати лет, и до мужей преклонного возраста собирались бы к Белому граду, да к полям, которые на восточном берегу Ологи расстилаются. Ежели есть у кого оружие, но не ветхое, а такое, на которое есть надежда, что в бою оно не подведёт, так берите с собою - коли нет - идите так - кузни работают дни и ночи - клинков на всех должно хватить... Никто никого не обязывает идти - ежели кто считает, что в битве ему делать нечего; и что иным он только помешает - так лучше уж дома остаться...
   При этих словах, не только юноши и мужчины, но и совсем ещё мальчишки, и ветхие старики почувствовали, что они уже никак не смогут остаться дома; в то время, когда свершается такое и великое дело.. И вот взметнулись голоса, как взметались они и в тысячах иных селений:
   - Идём, идём - конечно же идём!..
   А один из мужиков, тоже выкрикнув: "Идём!" - добавил ещё:
   -Только вот ратному делу мы не обучены...
   И гонец, который слышал подобные слова уже ни один раз, сразу же отвечал:
   - Государевы воины будут обучать прибывших, когда они будут поделены на отряды. Неизвестно, когда Кощей двинет свою армаду, но не в ближайшие дни - это точно. У нас есть по крайней мере две-три недели...
   - Мало то как! - грянули разом несколько голосов. - ...Прямо сейчас выходить надо!..
   - Ох, да куда ж вы родненькие!..
   То жёны, матери, сестры прижались к своим близким, и плакали, а потом разом многие из них, громко, и, перебивая друг друга, стали кричать гонцу - что ж это их то, женщин, дома оставляют, ведь и в них есть сила; и они, ежели понадобиться, многое в битве свершить могут.
   Конечно гонцу доводилось слышать такие же слова и в иных селениях, и он отвечал, что им, женщинам, надлежит оставаться дома, и тоже, как и мужчинам, прилагать великие усилия - ведь надо собирать урожай, ведь, если не собрать, то будет голодная зима, им надо за малыми своими детьми следить...
   И женщины, пристыженные этим своим неразумном порывом, уже больше не кричали, но всё же ещё держали в объятьях своих близких, а по щекам их катились новые и новые слёзы.
   Затем гонец помчался на своём коне по дороге - только пыль за ним вилась...
   Марья уже знала, что не останется в деревне.
   Ей было тяжело - она очень любила своих родных, и не знала, как сказать о своём решении...
   Когда родные вошли в дом, то она остановилась на крыльце, и некоторое время постояла так... Но всё же надо было что-то делать, и Марьюшка повернулась в сторону полей. И только взгляд её коснулся солнечной кроны одинокой берёзы, как она набралась сил, и обернулась, раскрыла дверь и шагнула в дом.
   И вот она уже стоит перед матушкой. Младшая её сестра тоже порхнула на звук её голоса:
   - Родимые мои, я не могу остаться с вами. Но это сердце, это душа говорит, это и земля родимая, и воздух и солнце - все они говорят, что я должна быть там, в этой битве...
   Мать шагнула к своей дочери, и, положив свои большие, сильные руки ей на плечи, пристально вглядывалась теперь в Марьюшкины ласковые и плачущие глаза - в глазах матери вспыхнула боль, слёзы.
   - Матушка... Прости, пожалуйста... Не держи меня...
   И мать, которая так любила своих дочерей, и которая столько сил отдала, чтобы выросли они такими светлыми, добрыми, чистыми - она понимала, что, ежели сейчас начнёт плакать, и как-то громко проявлять истинные свои чувства, то принесёт Марье боль. Поэтому она сдержала какие-либо чувства, и смогла проговорить спокойным, и разве что более глуховатым чем обычно голосом:
   - Ну что ж - тогда тебе в дорогу надобно собираться...
   - ...Матушка... - вздохнула Марьюшка, и по щеке её покатилась крупная, сияющая слеза.
   - Ну довольно, довольно, - деланно суровым голосом, чувствуя, что ещё немного сама не выдержит, разрыдается - проговорила мать. - Ты вот лучше подумай, как в войско то поступать будешь?.. Ведь туда девиц не принимают...
   - Ах, знаю, знаю... - быстро проговорила Марья. - Я уже и над этим подумала: я коротко, надену ребячью рубаху широкую, да штаны. Никто не узнает... Ну, то есть, деревенские конечно узнают, но я им скажу - они не выдадут.
   И Марья бросилась в соседнюю горницу, где уселась возле зеркала, распустила косы, и стала состригать свои пышные и тёплые, до самого пояса опускающиеся волосы.
    И вот осталась короткая, мальчишеская стрижка - Марья по-прежнему оставалась женственной - каждая линия её сияла нежностью и светом.
   Марья услышала из большой горницы шум: то матушка и сестра уже начали собирать ей вещи в дорогу, и вдруг всхлипнула сестра, и прошептала что-то молящее; но мать отвечала голосом ещё более тихим, но словно каменным - не позволяла своему сердцу расслабляться ни на мгновенье..
   И тогда Марья выронила ножницы, и закрыла лицо ладонями - девушка рыдала, и шептала:
   - Родненькие, милые вы мои - простите меня. Пожалуйста, простите...
   
    * * *
   С гневливым воплем всего лишь в нескольких метрах над головами пронёсся грифон. Затаившиеся, вжавшиеся в каменные глыбы Ваня, Володя и Окомир даже не дышали.
   Окажись они в этом ужасном Кощеевом лабиринте в прежние дни, разом из Белого града - так непременно бы выделялись, как выделялись бы берёзы среди песков пустыни Смерти. Но теперь, прошедшие через эту пустыню, изожжённые, потемневшие от безжалостного солнца; пропитанные испарениями Кощеева царства, они вряд ли выделялись на общем фоне, но казались частями этих обожжённых камней. Что касается Ветра, то небесный конь, тоже истощённый, тоже всякой гарью пропитавшийся, лежал, и напоминал всего лишь один из бессчётных невысоких каменных выступов...
   И всё же грифон что-то почувствовал!
   Он, издав новый, уже насторожённый вопль, и резко обернулся. Низко, едва ли не задевая брюхом за острые каменные выступы, выпучив глазищи, вновь пронёсся над ними.
   В его разъярённом, вожделеющей крови разуме, не было даже и мысли о том, что тут могут быть какие-то лазутчики; но могли быть беглые рабы. Ведь хоть и редко, но всё же удавалось им бежать из рудников. Изнурённые, голодающие, скитались они по Кощееву царству, иногда их ловили - и, если им везло, то убивали сразу; но бывало и так, что, черти, себе на потеху, подвергали их неописуемым мученьям.
   Некоторых рабов так и не удавалось найти, но и их участь была предрешена - они либо лишались рассудка, и бросались в лавовые озёра, либо умирали с голода, либо же попадали на пропитанье тем многочисленным безумным чудищам, которые обитали в Кощеевом царстве.
   Друзья лежали, вжавшись лицами в камень, сжавшись, и чувствовали себя беспомощными - ждали, что сейчас эта громадная, слонов таскающая птица, заметит их, когтями вцепиться, раздерёт.
   Грифон, смутно чувствуя, что где-то в этом нагроможденье камня затаились люди, вытянул вниз когти, и сбил несколько массивных каменных выступов. Одна из этих глыб, сотрясши поверхность, рухнула рядом от затаившихся.
   Грифон никак не унимался: издав ещё один исступлённый вопль, он вдруг врезался, впился в поверхность, и теперь многометровой громадой возвышался в двух десятках шагах от ребят. Стремительными рывками он разворачивал свою выпученную чернейшими, яростными глазищами голову - высматривал вожделённую добычу.
   На счастье, одна из глыб скрывала ребят... Но они не могли этого видеть, не смели и обернуться, и им казалось, что грифон возвышается прямо за ними, и уже занёс могучий свой клюв, чтобы разодрать их.
   Грифон, не находя, кого бы он мог разодрать и, жаждя устроить хоть какие-то разрушения, принялся крушить каменные глыбы - он бил и бил своим массивным клювом, от каждого удара лопалась какая- нибудь глыба, и воздух наполнялся стремительными осколками, многие из которых могли проломить череп или позвоночник.
   Одна из глыб врезалась в высокий камень прямо над головой Вани, на затылок ему посыпались обломки, и он закрыл голову руками.
   А грифон распалялся всё больше - всё стремительней, всё чаще вздымался его клюв, возрастала и сила ударов, и вот он, ничего уже в своей ярости не видя, рванулся как раз к той глыбе, за которой затаились ребята, Окомир и Ветер.
   Он нанёс очередной удар именно по ней - всё потонуло в грохоте, а потом остался только звон - Ваня почувствовал, что что- то массивное валится ему на спину, успел отскочить в сторону, и всё же что-то с силой ударило его в поясницу, всё сильнее и сильнее вдавливало - и, казалось ему, что - это грифон вонзился в него своим клювом, и теперь терзает - постепенно прокалывает.
   Один из камней отлетел прямо в выпученный глазище грифона, крылья чудовищной птицы судорожно дёрнулись, и вот она уже взвилась вверх, едва не ударилась об купол, бешено завопила там; сделала стремительный полукруг и устремилась дальше.
   Ваня ничего этого не видел - всё большая и большая тяжесть давила ему на спину, каменная пыль попадала в лёгкие, и он задыхался, бил кашель, боль прорезывалась сквозь спинные кости.
   - Ваня - где ты?!.. - это Володя вскрикнул.
   - Он должен быть где-то поблизости; главное - не волноваться, - спокойным голосом проговорил Окомир.
   Конечно, Ваня хотел отозваться, но уже ничего кроме хриплого дыхания из него не выходило.
   Володя и Окомир были уже рядом. Старец только взмахнул рукавами своего давно уже изодранного, потемневшего одеянья, и каменная пыль тут же отхлынула. Он быстро оценил ситуацию, и проговорил:
   - Ваню, привалило. Сейчас главное - не терять времени.
   Глыба, в которой было несколько сот килограмм веса, медленно дробя каменное крошево, опускалась всё ниже и ниже, и через короткое время должно была раздавить Ваню.
   Володя и Окомир взялись за неё, что было сил потянули вверх, тут и Ветер помог - надавил своими могучими копытами. Ваня почувствовал некоторое облегчение, но всё равно едва мог пошевелиться, а о том, чтобы выбраться, не могло быть и речи.
   Окомир тяжело дышал, и снова лицо его стало прозрачным, словно бы в призрака он обратился. С трудом ему удалось выговорить:
   - Так просто нам это не поднять. Рычаг нужен. Вы держите, а я сейчас...
   Окомир отошёл - понеслись стремительные, но в тоже время и нескончаемые мгновенья.
   Несмотря на усилия Ветра и Володи, глыба продолжала надавливать всё сильнее и сильнее, и Ваня уже чувствовал, как трещат его кости - перед глазами мелькали тёмные круги, он уже совсем не мог дышать...
   Наконец вернулся Окомир. Он, пригибаясь, нёс камень похожий на трёхметровый шест. Не говоря лишних слов, старец укрепил его в выемке и надавил. К нему бросился Володя. Вдвоём они надавили. "Рычаг" затрещал, тут к ним метнулся Ветер. Последовал совместный могучий рывок. "Рычаг" с пронзительным треском переломился, но и глыба, промелькнув над Ваниной головой, с хрустом переламывая мелкие камешки, откатилась в сторону, и, наконец, остановилась окончательно.
   Ваня перевернулся на спину и простонал:
   - Мы должны идти. Каждая минута дорога, я чувствую это...
   В это же время, в нескольких шагах от них, Окомир боролся со смертью - от пережитого напряженья, сердце его останавливалось, и он бился за каждый его новый удар.
   Ноги его совсем не слушались, и, чтобы не упасть, он обхватил шею Ветра, и шептал почти то же, что и Ваня:
   - Надо бороться, надо идти вперёд.
   Ещё несколько страшных мгновений Окомир пребывал на грани между жизнью и смертью, но вот ему удалось справиться, и он уже отпустил Ветра, и обернулся, шагнул к ребятам, склонился над Ваней, быстрыми, лёгкими, безболезненными прикосновеньями ощупал его тело, и обнадёживающим голосом, будто у него самого и не было никакого припадка, проговорил:
   - Ну, всё хорошо - обошлось без переломов...
   ...И вновь они шли по каменному лабиринту. Впереди Окомир, за ним, держась за руки - двое друзей, замыкал же шествие Ветер. Ребятам оставалось только изумляться, как это Старец до сих пор ещё не запутался, но идёт так уверено, будто всю свою долгую жизнь только и делал, что исследовал замысловатое переплетенье всех этих проходов больших и малых.
   Вообще-то, если бы они шли по одной из самых широких троп, то могли бы добраться до цели и без всяких блужданий, но на таких тропах часто встречались дозоры чертей, и, даже если бы они успели от такого дозора укрыться, то всё равно остались бы следы.
   И шли они по почти нехоженым переходам, тропкам, вертелись, крутились как им казалось на одном месте, но вот вдруг обзор распахнулся версты в три.
   Здесь прекратился тот спуск местности, который сопутствовал им от самых ворот, и который они уже перестали замечать. И стало видно, что из каменного лабиринта вытекает несколько значительных лавовых потоков, которые дальше складывались в единое русло, метров шестидесяти шириною, всё окутанное густым, едкими парами.
   Окомир рукою сделал знак остановиться, и проговорил вполголоса:
   - Ну, давайте здесь немного передохнём, подышим напоследок "свежим" воздухом. Дело в том, что дальше нам придётся идти ещё в большей гари, по берегу этой огненной реки...
   - Но это же смертоубийство! - не удержался, воскликнул Ваня.
   - Тише, тише - несмотря на постоянный, царящий здесь грохот слишком выделяются наши голоса. Что касается смертоубийства, то сейчас для нас смертоубийство - это идти по открытой местности...
   И Окомир кивнул вперёд: туда, куда дорога в первые мгновенья представлялась наиболее целесообразной. А там, над этим трехвёрстным, рассечённым бессчётным множеством кровоточащих шрамов плато, вздымались мрачные, чёрные, высоченные, почти упирающиеся в своды подземного царства скалы.
   Там, где их вершины расходились, постоянно вздымались бурные огненные вихри - там бушевало море пламени; ну а из многочисленных трещин, проёмов в которых нависал непроглядный, должно быть с сотворения мира бывший здесь мрак, постоянно вырывались стремительные тени. Иногда они летели довольно медленно, но вдруг, ускорялись, мчались уже быстрее стрел, сталкивались друг с другом, и тогда слышался отвратительный, режущий уши скрежет, вырывался целый каскад искр, обильным жгучим ливнем опадал вниз.
   Они ещё немного постояли, а потом направились в сторону огненной реки.
   Когда подошли к вызывающей тошноту плотной, клубящейся гари - Окомир сделал знак остановиться, и, покопавшись в карманах, достал по маленькому стебельку некой неведомой, но сияющей мягко-синеватым светом травы. Затем, по его указанию выпорхнули, и уселись на ресницах каждого, те звёздные светлячки, которые уже столько раз им помогали.
   - Теперь - быстрее. Меньше надо смотреть по сторонам - но идти своей дорогой. Не говорите больше ни слова; дышите только ноздрями...
   И вот ребята ступили в эти ядовитые испарения.
   Серебрились на их ресницах звёздочки- светлячки, защищали от яда, и только благодаря им было видно хоть что-то. Вот с оглушительным грохотом пронеслась над их головами некая масса - раздался вопль. Вот тени, побесновавшись, стали уже забывать, что их привело в такую ярость, и помчались обратно к скалам, чтобы продолжать свои метанья.
   И ребята, и Окомир и Ветер шли в нескольких шагах от огненного берега. Видимость была очень ограниченной. Тяготило и то, что нельзя было говорить, и иногда они забывались, и готов уже был разомкнуться, вдохнуть ядовитые пары рот, как подоспевал Окомир - просто дотрагивался до их плеч, и они сразу обо всём вспоминали, оборачивались к Старцу и смотрели на него полными тоски и усталости, серебрящимися глазами...
   В жаре, в давящем, вязком воздухе, делали они шаг за шагом, и приходилось внимательно глядеть под ноги, потому что там постоянно выпирали изломанные большие и малые камни, булыжники, глыбы; часто попадались и трещины, в которых, клокоча, протекали ручейки пламени: стоило только не заметить одну из этих трещин, соскользнуть туда ногою, и от ноги бы ничего не осталось - в одно мгновенье изгорела бы.
   Некоторые из трещин были совсем незначительными, через некоторые приходилось перепрыгивать, а одна выдалась настолько широченной, что только Ветер, перепрыгивая с берега на берег, по одному перенёс их...
   Шаг за шагом, шаг за шагом - чреда однообразных шагов, и нет им ни конца, ни края. Забылось, что подземное царство не так уж и велико - несколькими десятками вёрст ограничивалось.
   Представлялось им нескончаемое, враждебное, переполненное всякими ужасами пространство.
   А потом в кровавой дымке видно стало, что шагах в двадцати от берега, напирая каменными иглами, вздымается каменная скала.
   Ребята поняли, что наконец-то достигли той чреды скал, которая рассекала Кощеево царство надвое, и за которым бушевало огненное море. И друзья взглядами обратились к Окомиру - неужели же не будет им никакого отдыха?
   А Окомир, не останавливаясь, потому что знал, что, ежели остановиться, то не сможет больше сделать ни единого шага - безмолвно кивнул вперёд - и они пошли дальше...
   Это был один прогрызённый некогда лавовой рекой проход через скалы. Хотя имелись и более обустроенные проходы, где никаких ядовитых паров не было, где нечего было ожидать нападение какой-нибудь безжалостной, древней твари. Теми проходами пользовались черти, те проходы надёжно охранялись и сами чертями, и грифонами, и пауками; ну а этот проход соединялся с системой глубочайших, находящихся ещё ниже Кощеева царства туннелей, об жутких обитателях которых даже Кощей знал немногое.
   И уже несколько раз ребята проходили возле проломов в стенах, за которыми сильное красное свечение ещё показывало резко уводящие вниз, покрытые какими-то отёками туннели, но дальше сгущался непроницаемый мрак.
   Из этих проходов вырывалось то, что, казалось бы, должно было их манить - холод - после всех этих раскалённых, иссушающих часов и дней - холод! Но этот холод ужасал, в нём таилась вечная мука, в нём клокотала безумная никогда не видевшая ни проблеска света, никакой мысли, тьма. И они спешили дальше...
   А потом они увидели воронку. С изодранными краями метрах трёх в поперечнике - она чернела на каменистой поверхности возле самого лавового берега, и, несмотря на то, что одной своей частью она впивалась в огненный поток - поток вовсе не стекал в неё, но изгибался, и обтекал стороной.
   Над воронкой вздымались тёмные отростки, они то медленно, едва-едва двигались, то движенье их ускорялось, и они, словно некие травы смерти под сильным ветровым порывом, выгибались в какую-нибудь сторону.
   Путешественники, подальше огибая страшный пролом, пошли, едва не царапаясь об наросты на стене. Но вот пролом остался за спинами - чувствовалось его леденистое дыханье; хотелось броситься да и бежать из всех сил...
   Тут Ваня почувствовал, что Окомир отстаёт, обернулся, да и обомлел. Старец действительно остался позади: он стоял, а за его фигурой из темнеющего в земле проёма выплывало нечто не имеющее определённых форм, но массивное, но закручивающееся вихрями, выпирающее сотнями беспросветных глазищ, издающее скрежещущий вопль невообразимой, древней муки; из этого клубящегося марева выплёскивались и тут же разрывались морды, клыки, глаза, крылья, щупальца, клешни, просто острые, страшно переплетённые грани. Жуть эта вздымалась всё выше, и не было видно уже проёма...
   А Окомир всё стоял, спокойный, недвижимый - спокойно глядел на эту жуть, как бы он глядел и на умиротворённый солнечный закат. И Ваня бросился к нему, схватил за руку, хотел было потянуть за собою, но Окомир просто поглядел на него, и Ваня понял: они должны идти, потому что всё равно не в их силах противостоять этому.
   В это мгновенье тварь, поднявшись уже под самые своды этого прохода, клокоча сотнями клыкастых морд, метнулось на Окомира. Ваня, который стоял рядом, вскрикнул, и сильно закашлялся, ничего уже не видя, извивался по земле, и так как не мог остановиться, и вбирал через рот всё новый яд, то и удары кашля становились всё более сильными. К нему подбежал Володя и зажал ладонью его рот: Ваня продолжал извиваться, но Володя всё-таки удерживал его, и вот приступ прекратился.
   Старец стоял на прежнем месте, но рука его была вытянута вперёд, и... лежала на подрагивающем клыке часто дышащей раскалёнными клубами пасти.
   Губы Старца шептали слова некоего заклятья, а лик становился всё более призрачным.
   - Окомир!!!
   Ванин вопль, заметался под сводами, лавовая река забурлила, взвилась огненными языками. Разом несколько крупных пузырей лопнули, и вырвались из них огненные змеи, которые впились в своды и, терзая, прожигая их, наполнили воздух ещё более плотными, непроницаемыми клубами гари.
   Но Ваня уже ничего этого не видел - когда он завопил имя старца, отравленный воздух заполнил его грудь, и теперь он беспрерывно кашлял, не мог ничего делать.
   Даже и Володе с его спокойным характером, большого труда стоило сдержаться, никак не поддаться панике. Когда метнулся к ним Ветер, Володя, прилагая неимоверные усилия, смог взгромоздить передёргивающееся Ванино тело коню на спину, а потом ещё и удерживать его, всё вырывающегося, в любое мгновенье готового упасть под копыта.
   Измученный Ветер бежал не ровно, раз даже и споткнулся, и тогда лишь только чудом Володе удалось удержать своего друга, которого всё продирал кашель.
   Вот впереди прорезалось сильное сияние, и они поняли, что - это огненное море. И вот, наконец, гарь осталась позади - Ветер вылетел на заваленное глыбами пространство, опустился там, и, хрипя, задрожал - всё его тело взмокло, пена стекала изо рта.
   Ваню продолжал терзать кашель, и он не мог ничего сделать, ничего сказать, а вместе со слюною вырывалась из его рта и кровь. Володя склонился над ним, пытался успокоить, удержать, но Ваня метался из стороны в сторону, ничего не слышал, ничего не видел.
   Где же Окомир? - проговорил Володя. - Ведь он, наверняка, достал бы сейчас какой-нибудь порошок, дал Ване, и сразу же всё прошло.
   Тогда Володю как огненной иглой прожгло: а ведь Окомир может и не выйти; быть может, его уже и в живых нет. Володя заговорил:
   - Что же мне делать?... Я не могу оставить Ваню, но и Окомира не могу оставить - ведь надо же ему как то помочь! Что же мне делать? Что же делать?!..
   От незнания что делать, и от страстного чувствия, что всё-таки что-то делать необходимо, он прокричал последние слова, слишком громко, и пролетавший неподалёку змей услышал слабый отголосок этого крика.
   И вот уже яростный вопль разорвал и без того грохочущий воздух, и из высоченных клубов пламени, которые вздымались над огненным морем (до его берега было шагов сто), вырвалась тридцатиметровая трёхглавая громада. Одна из голов выгнулась вниз и плеснула поток ослепительного белого пламени - жар нахлынул на Володю и был так силён, что юноша думал, что уже горит
   Всё потонуло в слепящем, ядовито-белёсом сиянии - но всё же змеев пламень не дошёл до ребят, а остановился, прожигая только глубины камня, шагах в тридцати.
   Змей, чёрной громадой промелькнул прямо над головами ребят и устремился назад, метаться среди огненных вихрей, выжидать, когда же наступит тот час, когда властелин разрешит ему вырваться на поверхность, и мчаться в те ненавистные страны, где так много жизни растёт, поёт, чтобы там всё изжечь, всё обратить в родственные ему огненные вихри...
   Постепенно зрение возвращалось к Володе, и он зашептал:
   - Ну вот... мы ещё живы...
   И тут он заметил, что Ваня впал в забытьё - впрочем - в забытьё ли? - лицо вытянулось, заострилось, он совсем не двигался.
   Едва сдерживая крик ужаса, Володя метнул взгляд в одну сторону, в другую: повсюду выпирают камни, повсюду клубы гари - вот Ветер лежит, но и конь совсем ослаб, едва дышит - на какого же положиться, кто поможет?!..
   И вот Володя вскочил на ноги, сжал кулаки, и бросился назад, к проходу, из которого вырывалась огненная река. И вновь он в этих густых, едких клубах; и вновь идёт, спотыкается, и, хватаясь руками за какие-то выступы. Всё время хотелось сорваться, бежать из всех сил, но он с немалым трудом всё-таки сдерживался - понимал, что, если побежит, так непременно расшибётся.
   По-видимому, те стебельки, которые заложил ему в ноздри Окомир, уже исчерпали свою силу (ведь они уже несколько часов сдерживали напор ядовитых испарений). Теперь Володина голова кружилась, клонилась вниз.
    А Окомира всё нет и нет...
   И тут Володя увидел: Окомир лежал на камнях - руки его были вытянуты, намертво вцепились в выступы - видно, он всё пытался подтянуться, пробраться к ребятам, но уже не было сил. Володя бросился к нему, и тут же взгляд его, привлечённый движеньем, метнулся в сторону.
   Оказывается - та жуть, которая вырвалась из- под земли, бешено извиваясь, пыталась прорваться к Володе. Однако, каждый раз налетала на некую незримую преграду.
   А Окомир был жив. Он схватился за плечо Володи, и с его помощью кое-как смог подняться...
   Дорога к огненному морю представляла собой бесконечную череду рывков, падений, и медленного-медленного, мучительного продвиженья к цели.
   А потом они всё- таки вывались из этого ядовитого тумана, и очень медленно, стараясь всё-таки не упасть, пошли туда, где среди глыб лежал недвижимый Ваня.
   И, только когда они подошли к нему - Окомир прислонился спиной к одному из выступов
   Окомир вновь боролся за свою жизнь. За каждый удар разбитого, отравленной кровью истекающего сердца - борьба! Он слушал, что шепчет ему разбитое, так долго служившее сердце: "Это уже в последний раз. Ещё немного времени пройдёт, и уже никакая сила не заставит меня биться вновь".
   И вот Окомир раскрыл глаза, и тут же склонился над недвижимым, пугающе бледным Ваней. Дотронулся пальцами до его лба, до век, до губ, потом едва слышно, слабым-слабым голосом прошептал:
   - Он слишком силён, чтобы поддаться этому яду...
   И после этого он сделал то, что ожидал от него Володя: он достал из кармана пучок целебных трав - и их свежее целебное благоговение тёплым облаком обдало их.
   Солнечное, колосящееся пшеницей поле увидел Ваня. Он даже улыбнулся небесному свету, протянул к нему руки, и тут оказалось, что - это Окомир подхватил его за руки, и, хоть и сам был совсем слабым, помогал подняться.
   - Ну что же... - простонал Ваня. - Пошли...
   И они, по возможности укрываясь за каменистыми нагроможденьями, пошли вдоль берега огненного моря. С одной стороны, наползая друг на друга, высились скалы.
   У берега скалы уже не казались чёрными, но от постоянно перекатывающихся огневых бликов, словно бы пылающей кровью были залиты, и кровь эта то взмывала вверх, то ниспадала. Ослепительно, жгуче сияло огненное море, а за подымающимся с его поверхности дымом, за многотонными вихрями, которые вздымались под самый купол, виделся исполинский замок. Этот замок не отражал пламени, он был непроницаемо чёрным, и чернота эта представлялась провалами в довременную пустоту - было больно на эту громаду глядеть, и всё же именно к ней они должны были прийти.
   Как им казалось - невыносимо долго продолжалась эта дорога, но потом, когда Окомир сделал знак остановиться, и они увидели каменный мост, который у этого берега виделся широким, но, уводя через огненное море к Кощееву замку, от расстояния превращался в тончайшую нить.
   Также они увидели уродливую постройку, возле которой горлопанили что-то пьяные черти, и поняли, что там им и предстоит пройти
   Окомир сощурил глаза - вглядывался в этих чертей, которые буянили возле сторожевой постройки. Потом проговорил всё тем же спокойным голосом:
   - Их слишком много, чтобы прорываться боем. Видите - они пьяны, а потому и не слишком внимательны. Конечно, они нас окликнут, но я знаю язык тьмы, и отвечу...
   Здесь Окомир взмахнул рукою, и светлячки, которые до этого мгновенья сидели на их веках, перелетели на его ладонь и были убраны в карман. Теперь и огненное море и Кощеев дворец предстали куда более мрачными.
   Окомир сел на Ветра, друзья же, опустив свои потемневшие, осунувшиеся лица, шагали позади. Черти их заметили тогда только, когда до начала моста, по сторонам которого возвышались две порядком истрескавшиеся статуи демонов, оставалось не более десяти шагов.
   Один из чертей вскрикнул на своём грубом, похожем на карканье двухметровой простывшей вороны языке:
   - Кто такие?!
   Окомир, не оборачиваясь к нему, проскрежетал звуками, которые, казалось бы, не могло издать человеческое горло:
   - Мы исполняли дела Кощея в Кинидии. Сейчас возвращаемся, чтобы получить новое задание.
   Бесновавшиеся, совсем одуревшие от затяжного безделья, черти теперь все замерли, насторожились - слышались страшные ругательства, которые были им столь же привычны, как и дыхание.
   При имени Кощея, тот чёрт, который задал первый вопрос, сразу съёжился, поник своими широченными плечами, бросил непроизвольный, быстрый взгляд, в сторону высящегося над Огненным морем замка. Он перепугался, что может быть за что-то наказан, и каркнул:
   - Идите...
   Казалось бы, всё складывалось наилучшим образом, но скрежетом распахнулась дверь перекошенной башни, и такой силы был этот толчок, что лежавший перед ней, вдрызг пьяный чёрт отлетел на несколько шагов в сторону, покатился, и без следа канул в Огненном море - никто этого и не заметил.
   Из двери плеснулось марево, и вышагнул здоровенный чёрт - это был начальник караула, он, привлечённый неожиданной тишиной, тоже порядком пьяный, вышел разобраться, в чём дело.
   - А-Ну-Стой! - бешено рявкнул он вслед уже подошедшим к мостк.
   Окомир продолжал править Ветра вперёд. Тогда начальник караула взмахнул вылитой из тёмного металла, усеянной шипами палицей, которую мог приподнять разве что богатырь, и со свистом рассекши ей воздух, ударил по одной из весьма массивных глыб - глыба была раздроблена, хлынули осколки.
   Тогда Окомир остановил Ветра, и, по-прежнему не поворачивая головы, словно чернейшими молниями разразился страшными проклятьями, среди которых прозвучали и такие слова:
   - По какому праву, вы, жалкие отродья, смеете задерживать нас, которых ждёт сам Кощей?!!..
   Ругательства нисколько не затронули начальника - к ругательствам он привык с рожденья. Но путники эти сразу же показались ему подозрительными, и теперь он уже не мог остановиться:
   - Здесь редко кто проходит, но если уж кто и проходит, то об этом, прежде всего, докладывается мне!..
   - За нашу задержку ты будешь отвечать перед самим Кощеем! - гневно прогрохотал Окомир.
   - Я верно исполняю свой долг! - пьяно рявкнул начальник и шагнул к ним. - Почему мне ничего не было доложено заранее, а?!.. Почему вы идёте здесь?! Здесь вообще никто не ходит, на этом нашем чёртовом посту!.. Есть ведь большой мост к западу отсюда, вот там постоянно снуют! Небо их раздери!.. Если бы вы возвращались из Кинидии, так шли бы там! Все у кого дела в верхнем мире, ходят по тому мосту! А здесь вы откуда?! Из какой дыры вылезли?!.
   - Это тайна слишком важная для твоих ушей! - гневно ответил Окомир. - Узнать её хочешь?! Потом и рогов твоих никто не найдёт!
   Однако начальник караула был в слишком дрянном состоянии, чтобы кого-либо пропускать. Он прогремел:
   - Сейчас я позову змея - он то всё знает!..
   Начальник потянулся к рогу своего соотечественника, который висел у него на поясе. В первый раз его дрожащая лапа промахнулась, второй раз ухватился; поднёс его к своим каменистым губам, однако, издать того резкого, дисгармоничного вопля, который должен был призвать змея, он так и не успел - коротко свистнул запущенный Окомиром маленький клинок, и, войдя до рукояти, насквозь пронзил его широченное горло.
   Чёрт выронил рог, и, обхватив лапами горло, с тяжеленным грохотом рухнул, забился в тяжёлой, затяжной агонии, из-под пальцев его обильно хлестала тёмная кровь. В первое мгновенье черти решили, что с их предводителем случился припадок, и выпитое зелье просто выплёскивается из желудка, но вот кто-то взвизгнул:
   - Враги! Бей их!
   Окомир метнул на них стремительный взгляд - это был взгляд демона: глаза выпучены, кровью, неутомимым пламенем преисподней пышут; изо рта клубами вырывалась тьма; воистину - это был не добрый старец, а некий могучий злодей. Яростным, рокочущим гласом рявкнул Окомир:
   - Враги Кощея - это вы!.. Каждый, кто посмеет встать на нашем пути, будет отдан на растерзание демонам, будет молить о быстрой смерти!
   Слова Старца возымели некоторое действие - перепуганные черти замерли, и переводили взгляд с компании, на всё ещё корчащегося, исходящего кровью своего начальника. Быть может, перепуганные, пьяные - они бы и пропустили друзей, но тут последним, неистовым усилием предводитель их сумел выдрать из горла клинок, и, булькая кровью, издал вопль:
   - Бей их!.. - затем с грохотом повалился, и больше уже не двигался.
   Тут та половина чертей у которых были трезубцы (а это около десятка), бросились на путешественников, иные же, шипя ругательства, принялись выискивать потерянное во время оружие среди камней. А некоторые метнулись в башню - должно быть, какое-то вооружение было и там.
   Один черт метнулся к рогу, который выронил начальник - вот-вот должен был прорезаться призывный вопль.
   Ветер метнулся на вопящих чертей. Те даже и не успели понять, что происходит, как взметнулись молотам подобные копыта и, дробя их рога и черепа, откинули их на несколько шагов в сторону, где они и остались лежать, бездыханные.
   Таким образом было уничтожено сразу два чёрта, но иные, увидев, что гибнут их дружки, протрезвели, и, по прежнему хрипя ругательства (ну никак они без этого не могли!), метнули в Окомира свои трезубцы. Несколько просвистели мимо, от одного Старец успел увернуться, но ещё один впился ему в правое плечо.
   Окомир быстро вырвал этот трезубец, и неожиданно сильным рывком левой руки послал орудие в несущегося сбоку чёрта - трезубец вошёл врагу в шею.
   Еще один чёрт замахнулся, намериваясь запустить трезубец Окомиру в спину, но тут позади него раздался вопль. Чёрт обернулся, и тут же три ржавых железных зуба вошли в его оттопыренное брюхо. Это Ваня выхватил трезубец у одного из поражённых Ветром чертей, и бросился на чёрта. Он ударил с разбега, и зубья вышли со спины, а центральный, выпирающий, переломил чёрту позвоночник.
   Горячая, чёрная кровь плеснулась на Ванины руки, а он всё не мог остановиться - всё бежал и бежал вперёд, неся на трезубце пронзённого чёрта - ему было жутко от совершённого убийства (ведь впервые он убил кого-то наделённого хоть каким-то разумом). Он бежал навстречу пламени и неожиданно Ваня понял, что падает в огненное море!
   Тут же две руки перехватили его сзади, отдёрнули - Ваня покатился по камням, ну а чёрт, вместе с засевшем в его брюхе трезубцем, рухнул в лаву...
   Это Володя подоспел - спас своего друга.
   Всё это время Окомир пребывал в центре исступлённой, стремительной сечи. Ведь все черти решили, что старец - это и есть главный их враг. Окомир мог драться только левой рукой, но и левая рука оказалась столь же сильной, как и правая. Вновь и вновь взметался серебристый клинок - первым под его ударом пал тот чёрт, который хотел трубить тревогу - рог повалился под копыта Ветру и тут же был раздроблен ими. Вновь взметнулись эти копыта, и ещё чёрт с пробитой грудной клеткой, сшибая подбегающих следом, отлетел в сторону...
   Но вот один из чертей с победным воплем вонзил трезубец глубоко в бок старцу. Ветер тут же развернулся, поразил чёрта своими копытами.
   Окомир сильно вздрогнул, стал оседать. Черти, значительная часть которых уже была перебита, и которые уже подумывали бежать, зашлись визжащим, лающим, каркающим хохотом, и со всех сторон разом метнулись на старца.
   Окомир прошептал какие-то слова, и тут же из кармана его вырвались светлячки- звёздочки, устремились прямо на чертей. Враги испуганно взвыли, некоторые выронили трезубцы, заслоняли глаза, и в это же время сзади, угрожающе крича, налетели Ваня и Володя. Юноши вооружились трезубцами, и ещё два чёрта были пронзены, остальные, ослеплённые звёздным светом, бросились в разные стороны.
   Кто-то из них пал в Огненное море, кто-то побежал по берегу, кто-то по мосту - смолкали в отдалении вопли; оставался грохот пламени, оставался смрад крови. Кругом валялись, истекали кровью порубленные тела, некоторые ещё слабо дёргались, но никто из них уже не мог хотя бы немного приподняться.
   И над этими телами, на фоне стремительно вздымающихся огненных вихрей, высился на Ветре Окомир. Вот ладонь его разжалась, и клинок, на котором лишь в некоторых местах проступал теперь серебристый цвет, выпал - старец стал оседать, Ветер опустился на колени, и смертно бледного Окомира, подхватили под руки, отнесли чуть в сторону от смердящих тел чертей Ваня и Володя.
   Ваня и Володя дрожащими руками схватились за ржавую, залитую кровью рукоять - трезубец, казалось, засел намертво, и им пришлось сильно дёрнуть - Окомир издал мучительный стон, кровь сильно хлынула изо рта, лик исказился, но... тут же черты разгладились, приняли умиротворённое, спокойное выражение. Ваня и Володя с отвращением отбросили кровавый трезубец, и склонились над Старцем - они понимали, что он умирает, но и не хотели, и не могли это принять, и они шептали:
   - Всё будет хорошо... Мы вас вылечим... Вы же такой сильный... Вы только скажите, шепните нам, какие травы, и из какого кармана достать...
   Кровь уже не текла изо рта Окомира, он тепло, успокоёно улыбнулся им, и прошептал:
   Ничего уже не надо... Прощайте...
   После этого веки Окомира закрылись...
   Пламень примет тело, - молвил Володя.
   Нет - это не чистый пламень!.. Он же весь мир изжечь жаждет..., - возразил Ваня.
   Володя взглянул на Огненное море, и пламень, отражаясь, блистал в его усталых, слезами наполненных глазах. И тогда голос его сделался мечтательным:
   - Пламень везде одинаков. Он примет его, сожжёт без следа... Ведь не можем же мы оставить тело, ведь его могут найти...
   - Да, да... Ну, хорошо... Понесли...
   И они поднялись, подошли к Окомиру, подхватили его за руки и за ноги - очень лёгким, почти невесомым оказалось его тело. И вот они уже взошли на мост, положили тело на огражденье.
   Тело толкнули - лишь на краткое мгновенье ослепительно вспыхнуло на бурлящей поверхности пятно, и... ничего... ни следа...
   И не возможно поверить, что человека, которого так хорошо знал, который был так близко, никогда уже не увидишь...
   Володя встряхнул головой, и проговорил:
   Ну, нам надо идти своей дорогой.
   Да, да... - простонал Ваня. - Я сейчас... Клинок надо взять...
   Он сделал один шаг, покачнулся, схватился за голову, которая резанула нестерпимой болью, застонал...
   И тут, откуда ни возьмись, вылетели серебристые светлячки, закружили вокруг него, прикасались к его вискам, к его губам - и легче, и яснее стало Ване. Светлячки перелетели и к Володе, и ему стало получше. Ване перебежал на берег, и ещё издали увидел Окомиров клинок - подобно звезде он сиял.
   Ваня подхватил его, кое-как спрятал под разодранной, грязной и окровавленной, болтающейся на иссушённом теле одежкой, и бегом вернулся к Володе.
   Ветер принял их на спину, и вот поскакали они к Кощееву дворцу...
   
   
   
   Глава 8
   "Кощеев дворец"
   
    После того, как друзья ушли, Изяслав остался один в пещере, и сидел недвижимый, прижавшись спиною к жёсткой, покрытой выступами стене, глядел прямо перед собою, на серебристую звёздочку- светлячка...
   Снаружи доносился грохот, огненные блики метались по стенам; время от времени поверхность передёргивалась (вообще-то она постоянно дрожала, но просто некоторые толчки были более сильными). Вот Изяслав встряхнул головою, и пробормотал:
   - Нет... нет... эдак ведь нельзя... Надо придумать что-нибудь...
   Тут взгляд его метнулся вперёд, на пол, и он увидел выведенную там Окомиром надпись: "Треруб игрде, граш!" - Изяслав проговорил:
   - Эти слова сейчас должны быть для меня самыми главными, а я ведь совсем про них позабыл. Ну, вот встал бы, затоптал случайно, а потом бы и вспомнить не смог.
   И он вновь, и вновь стал повторять это "Треруб игрде, граш!" - которое, на языке нечистых сил значило - "Именем забвения, откройтесь!" Постепенно его стал одолевать сон... голова всё ниже клонилась на грудь...
   Неожиданно сильная волна смрада нахлынула на Изяслава, и он понял, что забылся, погрузился в дрёму, и что неведомо сколько прошло времени - песчинки в оставленных ему песочных часах уже пересыпались.
   В пещере стало значительно темнее - доступ огненным бликам был перекрыт некой массивной тушей, от которой и исходили смрад. Изяслав отдёрнулся назад, и в кровь разодрал спину об один из выступов - стал шарить рукою, искать оставленный Окомиром обломок трезубца, но тщетно - тогда выкрикнул дрожащим голосом:
    -А ну иди прочь!
   Однако, тварь, которая шевелилась и издавала верещанье у входа в пещеру, уже почувствовала запах крови, и теперь всякие сомнение у неё отпали. Это была гигантская пещерная крыса, которая питалась всякими отбросами - тем, чем побрезгали бы питаться не только черти, но и голодные стервятники. Это она обитала прежде в этой пещере, потом ушла, но, так как давно уже не могла найти себе никакого пропитания, то, обезумевшая от пылавшего в желудке пламени, металась по каменному лабиринту, всё выискивала, всё вынюхивала.
   Напала она и на след отряда, но, увидев, что там трое людей, да ещё и конь, поняла, что с ними не справиться, и, грызя от голода камни, побежала обратно по следу, и вот очутилась возле пещеры, в которой обитала прежде.
   Кровь!.. Вожделенная, горячая кровь. Крысиные ноздри расширились, и теперь беспрерывно вбирали в себя этот горячий запах. Глазки её налились мутным белёсым сиянием, в котором проступали и кровавые жилки - бешено вереща, она бросилась в пещеру, на этого тощего, вжавшегося стену юношу.
   Всё это время мирно сидевший на стене светлячок, вспорхнул, и стрелою метнулся сначала к одному, потом к другому глазу крысы. Никогда этой твари не доводилось сталкиваться с таким светом - свет разом её ослепил, наполнил ужасом, и крыса, ничего уже не видя, бешено дёрнулась, и со всего разгону врезалась в стену, рядом с Изяславом.
   Крыса обернулась к Изяславу, который, ища кусок трезубец, ползал по полу, и бросилась на него. Юноша успел увернуться, и тут же нащупал кусок трезубца, схватил его, и, сжав зубы, прыгнул на крысу, нанёс один удар, другой - на него брызнула кровь. Он закашлялся, отшатнулся в сторону и всё же когти достали его, разодрали бок, повредили ребро.
   Обломок трезубца выпал из окровавленных рук - Ярослав бросился к выходу - споткнулся - сзади надвинулось яростное шипенье - он успел откатиться в сторону; снова, не обращая внимания на режущую боль в боку, был на ногах, и вот уже вылетел наружу, в показавшееся ему ослепительным сияние огненного озера.
   Сзади прорезался вопль - он обернулся - крыса вырвалась из пещеры. Отвратительная эта тварь вновь бросилась на Изяслава, который стоял, согнувшись, на фоне огненного озера. Серебристый светлячок беспрерывно вился, возле глаз крысы - она слепла, верещала, прыгала на ненавистную крапинку, пыталась когтями вцепиться, однако ж, светлячок каждый раз без труда увёртывался, а закончилось тем, что крыса бросилась на Изяслава, но, ослепшая, промахнулась, и пала в лавовое озеро.
   Звезда-светлячок, сделав плавный полукруг, вернулась к Изяславу...
   Юноша встряхнул головой, и, держась за кровоточащий бок, пошатываясь, шагнул обратно, к пещере. Светлячок последовал за ним, и в его сиянии стало видно, что весь пол залит смрадной крысиной кровью. Изяслав обнаружил, что песочные часы разбиты.
   А потом Изяслав застонал.
   Надпись! Ну, надо же было быть таким глупцом!.. Да я же её затоптал!
   Он уже не в силах был вспомнить, что у него просто не оставалось иного выхода, и что надпись скорее уж затоптала крыса, а не он.
   Он опустился на колени, и принялся ползать по освещённому светлячком полу, высматривать хоть какие- нибудь остатки надписи. Нет - ничего не осталось. Тогда Изяслав, пошатываясь, вновь вышел в сияние огненного озера, некоторое время стал безмолвный, согнувшийся.
   Он шептал:
   Бра ярг оргб бро траг орн... Нет, нет, нет!.. Сколько ни повторял - так и не смог запомнить эти распроклятые три слова!.. Помню, как переводиться: "Именем забвения, откройтесь!", но как же на языке тьмы?!.. "Трег труг браа орри ярго торн... Нет, нет - совсем не то, и, чем больше повторяю - тем дальше отхожу от истины... Быть может, ты помнишь?!.. Пожалуйста, пожалуйста - скажи!..
   Последнюю мольбу он обращался к серебристому светлячку, однако, тот только сочувственно подмигнул.
   - Не помнишь, не помнишь! - горестно воскликнул Изяслав, и остался на прежнем месте, обхватив голову, пребывая в мучительных раздумьях.
   Так прошло довольно много времени, и ничто за это время не изменилось: всё также размеренно вздымались над огненным озером вихри, где-то в выси перекатывались по плотному мареву огненные блики, где-то вдали завопил грифон...
   Юноша стал прохаживаться по берегу, не обращая никакого внимания ни на жгучие пары, ни на слабость, ни на кружение головы - а последнее, между прочим, было вызвано не только недоеданием, но и большой потерей крови из разодранного крысой бока.
   Вдруг он замер, вслушиваясь - издали донёсся яростный вопль, даже и брань какая-то послышалась.
   Изяслав пробормотал:
   - Чтобы в точности узнать слова тьмы, я просто должен выспросить их у тех, кто лучше всего их знает - у чертей... Они примут меня за беглого раба, и... и что же "и" - на что ты надеешься?.. Пусть это и кажется безнадёжным, но я не вижу какого-то иного пути. Ну, стало быть, решено.
   Звёздочка-светлячок согласно кивнула, и спряталась в волосах Изяслава, которые были такими грязными, и так густо сплелись, что представлялись лучшим укрытием.
   После этого юноша направился к тому проходу, возле которого Окомир высек знак - маленький крестик, он свернул в этот проход, и довольно долго петлял среди извилистых стен.
   Вот выбежал в значительно более широкий проход - теперь ругань чертей слышалась поблизости.
   Надо сказать, что это был тот же самый отряд, который уже встречался друзьям у ворот..
   И вдруг Изяслав предстал пред ними!
   Черти замерли, а потом уставились на тощего и здорового чертей, спор между которыми вступил в новую, ещё более яростно-исступлённую стадию:
   - А я говорю - никаких лазутчиков нет! Нет! Нет!! НЕТ!!! - вопил, надрывался здоровяк.
   - Тогда кто же это?!
   - ГДЕ?!!
   - Да вот же стоит!
   - А я никого не вижу! Ты просто сошёл с ума, жалкий болван! Тебя уже давно сдать на корм грифонам!..
   - Сам хорош! Мозгов нет, да ещё и слепой!..
   Здоровяк завопил, и бросился на заморыша, который привычно извернулся, проскользнул у него между ног, и повернувшись к куче растерянных чертей, принялся взвизгивать тонким своим голосочком:
   - Вот вы скажите - видите ли кого- нибудь?!..
   -Я сдаюсь! - выкрикнул сдавленным, глухим голосом Изяслав, и вытянул вперёд сильно дрожащие руки.
   Здоровяк предводитель схватил глыбу, в которой было не менее пятидесяти килограмм веса, и запустил её в юношу - тот едва успел пригнуться - глыба грохнулась за его спиною. Предводитель надвинулся на своих подчинённых и прохрипел:
   - Всё привиделось этому заморышу, и он за это ответит! - затем здоровяк повернулся, пошёл дальше, и уже через плечо бросил. - Каждый, кто посмеет обратиться к несуществующему лазутчику, будет назван врагом Кощея, и я лично доложу о нарушителе - он будет растерзан демонами!!!
   Тупые от рожденья, и тупеющие с каждым днём черти повиновались тому на чьей стороне, по их туманному мнению, была сила.
   Они отворачивались от Изяслава, и шагали вслед за своим предводителем. Один только чёрт-заморыш подбежав к Изяславу, толкнул его в спину, и взвизгнул:
   - Ну, что встал?!.. Немедленно следуй за ним!
   И он довольно сильно ударил юношу - Изяслав не привык к такому обращению, и обернувшись, сам ударил чёрта. Заморыш отлетел в сторону, с визгом вскочил на ноги и бросился за своим отрядом.
   Изяслав тоже решил не отставать, и поспешил за уходящими. Черти шагали столь быстро, что Изяславу едва ли не приходилось переходить на бег. Тут пришла мысль, что, вместе с когтями крысы попала в него и какая-то зараза, и что вскоре будет ещё хуже. Он повалится среди этих камней, черти уйдут, а он так и будет лежать беспомощный, медленно умирающий. Тогда Изяслав бросился к здоровяку, обогнул его (а он занимал едва ли не весь проход), и встал на его пути. Предводитель от неожиданности остановился, также остановился и весь отряд за его спиной.
   - Вот я - несите меня в своё рабство! - выкрикнул Изяслав.
   Тут чёрт-заморыш запрыгнул на каменный выступ над Ваниной головой, свесил оттуда длиннющий свой нос, и, шумно вдыхая, дёргая им, выкрикнул:
   - Тут Русским духом пахнет!
   А Изяслав, чтобы доказать свою вещественность, прыгнул и что было сил головой ударил в оттопыренное брюхо чёрта-здоровяка. Тот от неожиданности вскрикнул, согнулся. Заморыш торжествовал, взвизгивал:
   - Вот так призрак! Это русский лазутчик!..
   Тогда предводитель проорал ещё несколько ругательств, и подхватил Изяслава, перебросил его через спину, и зашагал вперёд.
   Голова юноши билась об кажущуюся каменной, широченную спину, он попытался устроиться как-нибудь поудобнее, но слишком крепкой была хватка этого чёрта...
   Очнулся Изяслав от сильного удара. Оказывается, предводитель отряда швырнул его на камни, и только чудом не была разбита голова. Изяслав приподнялся и увидел, что предводитель беседует с неким уродливым созданием (впрочем, что в Кощеевом царстве не было уродливым?!). Это был карлик в метр ростом, у него были развиты мускулы, они прямо-таки выпирают из под тёмной, сильно грязной одежки. Мускулам на руках мог бы позавидовать и человек-богатырь. Голова по большей части состояла из носа - это был здоровенный, едва ли не превосходящий размеры черепа, носище, который издавал сопенье столь отчаянное и оглушительное, что оно едва ли не заглушало грохот от сотен молотов, которые били за стеной. А вот ноги у карлика были маленькими, тонкими, кривыми.
   Если бы Изяслав мог понимать те отрывистые, резкие слова, которыми они друг в друга кидались, то он понял бы, что предводитель продаёт "нечто несуществующее", а карлик предлагает за несуществующее совсем несущественную суму.
   Предводитель как и всегда орал, хрипел, сыпал ругательства, требовал гораздо большую сумму, однако ж не отступал, что Изяслава не существуют. Заморыш и потешался, и вопил угрозы - в него предводителем было запущено уже несколько камней, но он ото всех успел увернуться.
   Наконец предводитель согласился на какой-то незначительной сумме, и получил несколько монеток, с одной стороны которых выступали из мрака очертания Кощеева замка, а с другой - выпирал шип, о который немудрено было пораниться.
   Вскоре и надрывные вопли предводителя, и писклявые возгласы заморыша потонули в том грохоте, который надавливался со всех сторон, а карлик подошёл к Изяславу, и так легко, словно он вовсе ничего не весил, одной рукою поднял его над головою, и понёс в ту сторону, откуда накатывался грохот сотен молотов...
   - Молт! Ра Молт! Грыр Брагртр!.. - это карлик выкрикивал, и при каждом выкрики сильно встряхивал Изяслава.
   - А-а, понятно. - простонал тот. - Ты - молт... Стало быть - вы всё ещё живы. И всё ещё служите этому негодяю, Кощею...
   Изяслав рухнул в чёрное, густое болото забвения. Он ещё пытался вырваться, но оно засасывало его всё глубже и глубже...
   
    * * *
   
   Если вначале Ветер, на спине которого сидели Ваня и Володя, мчался из всех сил, то потом пошёл медленным, тяжёлым шагом.
   Ведь черти, змеи, и демоны, были привычны ко всякому жару, то для людей то пекло, которое поднималось над Огненным морем, было совершенно невыносимым.
   Люди никогда и не заходили в эти места - те дикари и пираты, которые служили Кощею, обитали, суетились в верхнем мире.
   Ветер весь взмок, и тяжело дышал, на ослепительно блестящих, впалых боках его выделялось каждое ребро. А каждый огневой вихрей отчётливо, выделяясь каждой своей клубящейся гранью, отражался в его глазах, и, чудилось - это в них бушует огненное море.
   Ребята, чувствуя, как измождён Ветер, буквально свалились с его спины, но ни на ноги, и даже не на колени, но на животы упали, и стонущие, припали губами к раскалённой поверхности моста, и шептали измученными голосами:
   - Воды... хотя бы глоток... воды...
   Копыта Ветра тоже подогнулись, он почти повалился на поверхность, но всё же устоял, и даже, нагнув свой измученный лик легонько подтолкнул ребят, словно бы говорил: "Нельзя сдаваться... Теперь цель совсем близка..."
   Тогда друзья, вцепляясь друг в друга, начали подниматься...
   И вот они уже стоят, опираясь о бок Ветра, глядят перед собою - туда, где вздымался, нависая тысячью непроницаемо чёрных, острых башен, похожий на чудовищное, многовёрстное орудие пытки Кощеев замок...
   Друзья шли, опираясь друг на друга, их поддерживал и Ветер, но каждый чувствовал, что то нечеловеческое напряженье, которое охватило их тела может оборваться смертью. Сердца бились прерывисто, болью отдавались; каждый шаг клонил вниз, в забытьё...
   А вокруг, с тяжеленным, оглушительным грохотом вздымались огненные вихри. Хотя в непосредственной близости от моста они всё же не вырывались, иначе мост был бы уже давно разрушен (по-видимому, его оберегало заклятье) - они вырывались вёрстах в двух-трёх, и дальше уже по всей видимой поверхности Огненной моря.
   Наверху скапливалось, разбухало, сияющее облако, а затем прорывался из него огненный ливень. Попади хоть один из таких "дождичков" на мост, так идущие по нему в одно мгновенье были бы испепелены, однако, заклятье относило такие "дожди" в сторону.
   Но, по-видимому, какие-то мельчайшие, не желающее затухать частицы всё же долетали и сюда, и время от времени идущие чувствовали их колющие прикосновенья...
   По морю ходили волны - они шли с разных сторон, были разной высоты, и даже разной температуры (по яркости отличались); они постоянно сталкивались, и в таких местах взметались огненные вуали, они то увеличивались, то сжимались, они наваливались на подпорки моста, и мост передёргивался, и зло скрежетал на них.
   Вот разразился полный дикой ненависти вопль - он никак прекращался, но всё нарастал, тяжеленной волной накатывался. Из огненного марева вырвался змей. Был он действительно огромен.
   Змей резко пошёл вниз, и подняв многометровые волны, на огромной скорости врезался в лавовую поверхность - сияющим взрывом взвились брызги - это было совсем неподалёку от моста, и ребята, справедливо опасавшиеся, что часть этих прожигающих крапинок может долететь и до них, из всех сил вжались в огражденье. Нахлынул жар ещё больший - они, прижались друг к другу; застонали:
   - Неужели это всё?.. Нет... Спасите...
   Вот начали падать, оставляющие за собой ядовито-синеватые следы крупные капли. Когда они впивались в поверхность моста, то над ним стремительно вздымались густые, серые облачка; и, спустя несколько мгновений, уже нечем было дышать.
   Змей промчался столько-то метров под поверхностью, и вдруг, взметая ещё большие каскады пламени, вынырнул. Весь объятый огненными струями, сбрасывающий с себя изжигающие потоки, он вновь и вновь, всё сильнее взмахивал крыльями - воздух был переполнен смертоносными, ослепительными стрелами - нестерпимый жар, невыносимое сияние - всё это обрушилось на ребят, и им казалось, что они объяты пламенем, что уже обратились в угольки. Огненной горе подобно, змей пронёсся над их головами...
   Ребята лежали, стонущие, обожжённые; Володя тихо шептал:
   - Сейчас, главное не впадать в забытьё... Мы должны идти... Сейчас же...
   И вот они, опираясь друг о друга, опираясь на Ветра, медленно с большим трудом поднялись; кое-как поднялся и Ветер, и при этом не смог сдержать стона - стон это был совсем человеческий, жалобный... Ребята взглянули и, несмотря на тяжелейшее своё положение, не смогли сдержать вздоха жалости. Оказывается, Ветер защитил их - если бы он не подставил своё тело, то поднятые змеем брызги совсем изожгли бы друзей, а так... эти капли достались коню, и теперь один бок его был буквально изодран, чернел, - видно, каждое движенье причиняло ему страшную боль.
   Они, опираясь друг на друга, всё-таки пошли.
   До берега над которым чернел, заполоняя пространство, замок-исполин Кощея, оставалось совсем немного - быть может, не более полверсты, но... эти полверсты вместили в себя больше мук, нежели вся Пустыня Смерти... Сознание мутилось, и грезилось, будто по сторонам - прохладное, нежно колышущееся волнами, из прохладнейших родников излитое море, надо только броситься в него, и уйдёт эта адская боль. Им казалось, будто они уже объяты пламенем, они жаждали сбивать этот мнимый огонь, хотели вопить, но внутренности настолько ссохлись, что уже не могли породить никакого звука.
   - Ваня, мы дошли. Ты только взгляни: ведь это же противоположный берег... Ваня, мы у Кощеева замка...
   Ваня встряхнул головой, взглянул на своего друга, и... не узнал его. Перед ним стоял какой-то уголь...
   Ваня схватил этот "уголь" за раскалённые плечи, и встряхнув его, выкрикнул:
   - Где Володя... Куда ты его дел?.. Отвечай!..
   - Ваня - это же...
   Ваня узнал его по глазам - хоть они и залиты были кровью, и помутнели. И тогда Ваня выдохнул:
   - Стало быть, уже всё.
   - И всё же нам надо идти... Делать ещё шаги... К этому замку...
   И вот они вновь стали делать шаги. Теперь Огненное море ярилось за их спинами, время от времени нарастал грохот, сияние становилось слепящим, и друзья невольно сжимались - казалось им, будто восстала из пучины стена пламени, несётся на них, и сейчас обрушится, испепелит.
   Вскоре они обнаружили, что плетутся по выложенной железными плитами дороге, а что по сторонам этой дороги вымётывают обильные клубы стремительного тёмно- бордового дыма воронки. Вместе с дымом рвался оттуда и беспрерывный грохот, в котором друзья признали удары молотов о наковальню - и так много было этих ударов, что они сливались в беспрерывный, звенящий в ушах грохот.
   И вот они, по-прежнему цепляясь друг за друга, подошли к краю одной из таких воронок, и, рискуя свалиться (ведь головы у них сильно кружились, и в глазах темнело), всё же выгнулись над краем, заглянули туда. Сначала за обильными дымовыми клубами ничего не было видно, но вот в одном месте они разорвались, и раскрылось, что метрах в двадцати под ними начинается зала, который ни конца ни краю не было видно.
   Вся зала была переполнена огненными всполохами, раскалённым металлом и метала уже принявшего твёрдые формы, и были наконец уродливые, суетящиеся среди всего этого существа. Описание этих существ уже было приведено выше - это были носатые, мускулистые карлики-молты. Только, если Изяслав видел одного из них, в те редкие мгновенья, когда он не был занят работой, то здесь их неисчислимая масса работала вовсю. Тысячи молотов взлетали, опускались на железо, придавали ему форму орудий убийства. Но и это было не всё - из железа выковывались некие массивные железные конструкции, все усеянные шипами, и такие тяжеленные, что их приподымали с помощью свешивающихся с потолка железных крючьев на цепях, и отвозили куда-то в сторону.
   - А ведь всё это против нашего народа готовится... - произнёс Володя.
   И тут рядом раздался злой и надменный, в то же время и насмешливый голос:
   - Да - это всё против вашей, ненавистной страны. А ну сдавайтесь!..
   Друзья крепко обхватили друг друга за руки, и обернулись. Шагах в десяти от них возвышался некто, трёхметрового роста, весь закованный в чёрную, усеянную шипами броню, проржавевшая решётка скрывала и лицо (если это лицо вообще имелось), и из- под неё густыми тёмно-серыми клубами вырывался ядовитый дым. За этой фигурой стояло не менее трёх десятков чертей, и все они поднесли ко ртам готовые плюнуть ядовитыми стрелами трубки. Помимо того, над отрядом веяли три демона.
   Трёхметровый верзила шагнул вперёд, и топнув свой, весящей никак не менее тонны железной ножищей, вновь рявкнул:
   - А ну сдавайтесь!
   - Вот и дошли... - прошептал Ваня. - ...Нет, я так не сдамся... Хоть сколько то этих гадов с собою унесу...
   - Ваня, я с тобой... - тоже шёпотом ответил Володя.
   - Э-эй, что ж это вы там шепчетесь?! - вскрикнул исполин. - Повелеваю - сдавайтесь. Ваши силы ничтожны, против Кощея, который над всем миром вскоре возвысится!
   Уже потом ребята поняли, что отряд этот, несмотря на то, что он был весьма сильным, и уж во всяком случае - без всякого труда мог управиться с двумя измождёнными, едва на ногах держащихся юношами - был в большом напряжении, был напуган. Ведь уже разнеслась весть, что некие могучие чародеи, разгромили сторожевой пост, на противоположном берегу Огненного моря, и вот теперь приближаются (за их приближением следило множество глаз из Кощеевого замка). То, что они могучие чародеи было ясно не только из того, что они разгромили сторожевой пост, но из того, что они вообще решились прийти в Подземное царство - стало быть, осмелились бросить вызов самому Кощею... Кощей приказал выслать против дерзновенных первый отряд, ежели бы они его разбили, то выслан был бы отряд сильнейший - с самыми могучими демонами и змеями, и, если бы и этот отряд был разбит... тогда бы Кощей в ужасе бежал... Однако, первому отряду было дано указание захватить чародеев живыми - если бы они просто убили их, то их бы самих ждала медленная, мучительная смерть...
   Вот Ваня выхватил из-под разодранной своей, бесформенными ошмётками болтающейся одёжки клинок Окомира, о которым вспомнил только теперь, и который за всё время перехода через Огненное море, вовсе не накалился, и даже отдавал приятной, ночной прохладой.
   Железная фигура издала вопль, отдёрнулась, и тут же из разодранного Ваниного кармана метнулся поток звездочек-светлячков - лишь один из них устремился к здоровяку, проскользнул под скрывающую его лицо решётку, и тут же раздался оттуда треск да скрежет, дым повалил гораздо сильнее, да и искры посыпались.
   Остальные светлячки бросились на демонов. Тут завязалась отчаянная, стремительная схватка - демоны издавали беспрерывный, рвущийся перекатами вопль, пытались схватить своих противников призрачными щупальцами, однако те всё время изворачивались, мелькали среди них, впивались в их глубины. Демоны то взмывали вверх, то опадали вниз, давили чертей.
   А Ваня метнулся вперёд, и из всех сил снизу вверх ударил в железное брюхо верзилы. Броня была пробита, посыпались из-под неё жгучие искры, громила вопил, и, забыв о приказе, брать только живыми, замахнулся здоровенной своей палицей.
   Ваня был бы разорван этим ударом, но тут в схватку вступил Ветер, он налетел, встал на дыбы, и передними копытами нанёс страшной силы удар в уже развороченные внутренности здоровяка. Тот перевернулся и полетел в воронку молтов - оттуда раздался грохот.
   Подхватил выпавший трезубец Володя, тоже вступил в схватку, и ему удалось сбросить нескольких чертей в воронку. А удары копыт Вихря были точны и имели страшную силу - черти разлетались с переломанными черепами...
   Перед Ваней появлялись новые и новые смрадные, перекошенные морды, а он рубил и рубил - кровь лилась на него, он сплёвывался кровь.
   Со всех сторон сбегались отряды чертей... Уже не менее двух тысяч рогатых выступили против друзей. Полетели сети. Ваня смог рассечь одну. Сзади обрушился сильный удар. Он упал на колени, попытался встать.
   - Ваня! Я сейчас... - Володин крик резко оборвался.
   Разом с дюжину чертей набросились на Ветра, и небесный конь оказался погребённым под ними...
   Ваня нанёс ещё один удар, но тут что-то резко рубануло его по руке, и клинок вывалился - обрушилась, обвила его кисть. Больше Ваня ничего не помнил.
   
   * * *
   
   На Изяслава плеснули ледяной водой, и он, жадно слизывая её с губ, закашлялся. Ещё ничего не видя, попытался повернуться, подняться, но словно из стали выкованные руки сжали его с такой силой, что он пока что оставил попытки освободиться.
   Он встряхнул головой, с трудом разлепил глаза, и увидел громадные, склонившиеся над ним, едва ли его не протыкающие носы молтов. Раздались бухающие, похожие на удары молота голоса, и, если бы Изяслав знал язык тьмы (а именно на нём, хоть и с сильным акцентом, общались молты), то понял бы следующие слова:
   - И зачем Болт купил этого заморыша!..
   - Он говорит, что отдал за него сущие гроши!..
   - Да дело не в том - много или мало Болт заплатил. Нам такой заморыш и даром не нужен! На него дунешь - он и развалится.
   - Мне кажется - это черти настояли на покупке!..
   - А-а, ну так с этого и следовало начинать. С чертями лучше не связываться!
   Они обсуждали ещё, какого же рода-племени Изяслав, пытались его расспросить, но он ничего не понимал, и только оглядывался.
   Он находился в одной из тех бессчётных пещер молтов, которые были выдолблены в почве Кощеева царства. Примерно такую пещеру видели в воронке у замка Кощея Ваня и Володя.
   Среди железных, ужасно скрипучих механизмов суетились, били молотами молты. На самых старых из них закрепилась столь обильная железная накипь, что они сами казались железными. В отличие от чертей, их глотки издавали мало звуков - они работали с мрачным ожесточением. Все одинаково носатые, все настолько похожие друг на друга, что единственное деление было на очень мускулистых, и прямо-таки на груды мускул.
   Молодые молты были учениками, разросшиеся же мускульные груды - мастерами - они поучали своих учеников, и сами выполняли сложную работу. Мастеров было меньше - ведь их труд был непомерным, изнуряющим - они работали на износ, и чаще всего умирали в юном возрасте. Наравне с мужчинами работали и женщины, но эти "женщины" мало отличались от мужчин.
   Именно ученики разговаривали рядом с Изяславом, их мастером был Болт.
   Болт, принеся Изяслава, на железную лавку, быстро осмотрел нанесённую юноше пещерной крысой рану, хмыкнул, достал некую фиолетовую жидкость, и плеснул на это чёрное, разросшееся на половину бока пятно.
   На своё счастье, Изяслав был без сознания. От раны пошёл дым, кожа стала трескаться, но и крысиный яд вышел, и теперь осталось только густо бардовое пятно.
   Покончив с леченьем и сумбурно ответив на немногочисленные вопросы подходивших молтов, Болт повалился на лавку и трескуче захрапел - впрочем, его оглушительных храп едва-едва был слышен за царящим здесь грохотом.
   Проснулся Болт так резко, будто по нему молот ударил - распахнулись его, спрятанные где-то под громадой носа глазки, и он резко вскочил. И, первое, что он сделал - это нанёс своим ученикам несколько оплеух, каждая из которых могла бы вышить дух из здорового человека. Однако, его подопечным было не привыкать, и они только потирали ушибы.
   Болт выкрикивал слова подобные железным ударам:
   - Вместо того, чтобы работать - вы отдыхаете! Да с вас надо шкуру железными кнутами спустить!!!
   - Мы только на одно мгновенье остановились, чтобы...
   - Да я ещё во сне слышал ваши разговоры! Не лгать!!.. Почему работа стоит?!!..
   Затем Болт обернулся к Изяславу, который так и стоял на одном месте и спросил:
   - Ну а ты, человечишко, на что ты способен? А ну-ка - подними этот молот!
   Изяслав, хоть и не понимал сказанного, подхватил протянутый ему молот, однако, как только Болт выпустил его из рук - молот оказался настолько тяжеленным, что Изяслав повалился вслед за ним на пол.
   Болт мрачно сдвинул обожённые, слипшиеся в чёрные полосы брови, и пробормотал:
   - Так и знал - ни на что не годен... Хотя нет-нет - хоть на что-то я его приспособлю...
   И Болт подробно, шаг за шагом указал Изяславу, что он должен был делать: он должен был бежать к соседнему столу, длинными клещами хватать с него раскалённые пластины, и бегом возвращаться к столу Болта, где он, вместе со своими учениками, обрабатывал их могучими ударами своих неподъёмных молотов.
   Оказалось, что и клещи были настолько тяжёлыми, что Изяславу едва-едва их удалось удержать, когда же он подхватил раскалённую пластину, то смог сделать лишь пару шагов. Пластина повалилась под ноги Болта - он наступил на неё и обжёгся - вскрикнул, и двинулся на Изяслава - юноша знал, что этот карлик, едва ли достающий ему до пояса, одним ударом может оборвать его жизнь.
   Юноша медленно, на трясущихся ногах стал отступать... Тут наперерез Болту шагнул молт похожий на раздавленную, разъехавшуюся массивными мускулами железку. Это был молт главный во всей этой зале, и он начал кричать на Болта, что нельзя переводить рабочую силу, пусть даже и настолько хилую, каковым был Изяслав.
   Болт был раздосадован, что ему пришлось уступить чертям, которые по старой привычке считали молтов рабами, и отдать им пусть небольшие, но деньги. Он принялся доказывать, что от "заморыша" может происходить один только вред, и просил дозволения убить его. Начальник зарычал, что здесь нужно терпенье, что у столь высокого существа как Изяслав со временем должны развиться огромные мускулы, и что в работе он превзойдёт многих...
   Изяслав понимал, что надо немедленно что-то делать, схватил какую-то железный обрубок, и что было сил запустил им в раскалённую до красна пластину, которая свешивалась на цепях в центре залы. Раздался резкий звон работа молтов была прервана.
   - Видите - он смутьян! - вскричал Болт.
   Главный молт метнул раздражённый взгляд на Изяслава и процедил сквозь зубы:
   - Подержим его пока в темнице!..
   Сразу несколько молтов, перепугавшись, что могут быть наказаны за непослушание, бросились на Изяслава, скрутили, связали его, и понесли прочь - долго спускали по винтовой железной лестнице.
   Потом Изяслав оказался в темнице, которая была освещена несколькими факелами. Некоторые клетки пустовали, но в некоторых тосковали закованные в цепи, мрачные узники.
   Связанного юношу бросили на каменный пол, кое-как прикрытый высохшим, старым мхом. Скрипнула, закрылась решётка, и, как только смолкли шаги, в соседней от него клетке раздалось шевеленье, и некто заговорил на незнакомом Изяславу языке.
   Оказывается, в соседней камере, тоже сидел молт - был он совсем молодым, и, видно, его морили голодом. Глаза узника глубоко ввалились, но сейчас прямо-таки сияли, неотрывно глядели на Изяслава.
   Юноша приметил, что под громадным носом этого молта сияет добродушная улыбка. Он говорил и говорил что-то без умолка, но Изяслав, хоть и старался вслушаться, ни единого слова не пропустить - ничего не понимал...
   Зато понимал он чувства молта - он хотел узнать про Изяслава, расспрашивал его о чём- то.
   - Э-эх, да ведь ничего-ничего, совсем ничего не понятно!.. А я должен-должен тебя понимать! И ты должен меня понять! - горестно выдохнул Изяслав.
   Как только прозвучали эти слова, молт придвинулся к решётке.
   Этот молт, звали которого, Брамом, вглядывался в человека, а юноша очень приговаривал:
   - Я должен узнать эти три слова: "Именем забвения, откройтесь" - ведь ты знаешь эти три слова! Ты должен мне их сказать!.. Да как же нам понять друг друга?!..
   Брам всегда, пусть и очень смутно, чувствовал, что где-то есть нечто прекрасное, отличное от Кощеева царства.
   Брам с большим воодушевлением принялся выговаривать что-то на своем языке.
   Тут из прохода раздались шаги тюремщика, и его разъярённый голос:
   - Молчать!.. Немедленно!.. Я приказываю - молчать!..
   Он подошёл к камере Брама, и стал возиться с ключами, собираясь открыть её, и избить заключённого. Конечно, он нисколько не опасался, что источённый голодом, да к тому же и скованный заключённый может оказать хоть какое-то сопротивление. Вот он нашёл нужный ключ, и дверь распахнулась - тюремщик шагнул в клеть. Брам, не обращая на него внимания, продолжал говорить.
   И тогда нахлынуло серебристое, переливчатое никогда здесь невиданное сияние. Брам восторженно вскрикнул, тюремщик тоже вскрикнул, но в ужасе, отпрыгнул, но споткнулся о цепь Брама, повалился на пол, а молодой молт навалился на тюремщика, и одним сильным ударом цепи по затылку, оглушил его. Повернулся, подхватил связку ключей, выбрал нужный, и дальше, глядя на серебристый свет, стал выгибать кисти рук, пытаясь вставить этот ключ в замок своих наручников. Это было нелегко, но всё же Брам не сдавался.
   Серебристый свет. Его изливала серебристая звёздочка-светлячок, о существовании которой забыл даже Изяслав. А, между прочим, всё это время она пряталась, ничем не выдавала своего присутствия, в его грязных, плотно слипшихся волосах, и только теперь, когда посчитала, что настало время, вылетела.
   Наконец Браму удалось дотянуться до замка, ключ был вставлен, но повернуть его никак не удавалось - тогда он подошёл к решётке, приставил замок к ней, и Изяслав без лишних слов понял - наклонился, повернул ключ зубами. Замок щёлкнул, и цепи повалились на пол - Брам наклонился и освободил ноги.
   Затем Брам долго, дрожащими от волнения руками, перебирал связку ключей, всё не мог найти нужный, но вот нашёл - вот дверь была распахнута. Изяслав был связан, а не закован, а потому Браму пришлось ещё провозиться, пытаясь растянуть этот хитроумный узел. Наконец Изяслав был освобожден.
   Брам начал перебегать от клети к клети - находил нужный ключ, распахивал дверь, и всё приговаривал, улыбаясь:
   - Теперь вы свободны... Прежняя жизнь не вернётся...
   Наконец, все клети оказались раскрытыми.
   Брам продолжал выкрикивать свои восторженные речи, и вдруг обнаружил, что узники не собираются выходить из клетей.
   - Ну, что же вы?! - горестно воскликнул юный молт.
   В ответ - молчание. Вот он бросился в одну из клетей, и схватил сидевшего там за руку, опять стал звать - тот отдёрнулся, пробормотал:
   Ты безумец. Ты обречён. Ну а мы тут причём?..
   Изяслав, который угадывал смысл каждой произнесённой фразы, потерял уже всякое терпенье, бросился к Браму, схватил его за руку, и поволок к выходу:
   - Тебе не удастся их переубедить!.. Для этого им надо твою душу - ни много ни мало!
   И Брам тоже догадался о смысле сказанного Изяславом, поник плечами, покорно последовал за ним, но вот, уже на винтовой лестнице, встряхнул головою - словно бы оставил темницу и всех этих трусливых заключённых в забвении.
   Лестница уже закончилась, и они выбежали в залу, в которой всё было так же, как и в то мгновенье, когда внесли в неё Изяслава: молты сосредоточенно грохотали, изготавливали из раскалённых железок предназначенные для убийства и разрушения острые орудия
   Изяслав и Брам выбежали, и работа вновь замерла - некоторые даже выронили молоты. Начальник взревел в ярости, но тут и сам замер, поражённый, не знающий, что делать.
   Все они глядели на звёздочку, которая порхала среди их железок, перед их огромными носами.
   - Быстрее, к выходу! - вскрикнул Изяслав.
   И вот они, никем не остановленные, вырвались наружу, в каменный лабиринт, а светлячок порхнул за ними.
   
   * * *
   
   В то самое время когда Изяслав вырвался из темницы молтов, Ваня очнулся в темнице куда более мрачной. Высоко-высоко вздымались вылитые из чёрного металла стены, и метрах в пяти над ним медленно покачивались, оканчивающийся большими загнутыми крючьями цепи.
   Время от времени, откуда-то издали накатывались мучительные, безумные вопли, а в темноте, которая сгущалась над головами, проносились стремительные, неразборчивые тени. Было очень жарко и душно, но, впрочем, после того, что друзья пережили, переходя через Огненное море - этот жар был совсем не заметным. Ваня с трудом приподнялся, и тут обнаружил, что и на руках, и на ногах его цепи, шея же сжималась железным ошейником. Всё это казалось совершенно излишним, потому что сил на бегство совсем не было.
   - Володя! - позвал он, и не узнал собственного голоса - ему показалось, будто это какая-то железка проскрежетала.
   Однако ответ был получен - Володя окрикнул его по имени, и Ваня, сколько позволяли цепи, подполз к соседней клети, в которой и сидел его друг.
   Ваня спросил:
   - А Ветра не видел?
   Володя отрицательно покачал головой, и тут рядом разразился страшный вопль.
   Друзья резко обернулись, и увидели, что соседней клети приводился в исполнение жестокий приговор: в той клети были заключены двое леших.
   Выглядели обычные лешие как заросшие мхом пни - только в отличие от обычных, пышных леших, эти пленники все сжались, облезли. Конечно, сдерживали их не обычные цепи, а заговорённые.
   Сейчас в ту клеть зашли две массивные, неуклюжие, покрытые красной броней фигуры, и ещё один персонаж, облачённый в темные одеянья. Капюшон закрывал лицо, а из-под капюшона доносились слова, которые были понятны и Ване с Володей:
   - О, глупцы! Как вы смеете сопротивляться воле того, кто скоро будет править всем миром?!
   В это время два закованных в красную броню палача, подхватили одного из леших, перетащили его к чёрной наковальне, и стали его приковывать. Скрытый капюшоном прошипел, обращаясь к Володе и Ване:
   - Скоро и до вас очередь дойдёт, - а потом рявкнул на леших. - В последний раз спрашиваю: будете служить великому господину?! Расскажите тайны своих лесов?!..
   Лешие отвечали молчанием.
   Тогда палачи взмахнули своими ручищами, и, оказалось, что в них были секиры.
   Удары обрушились на растянутые по наковальне конечности лешего
   Но закричал не тот леший, которогоо рубили, а тот, который был прикован к стене:
   Выпустите его!
   Наказанье будет прекращено, в том случае, ежели вы согласитесь служить... - невозмутимо отвечал скрытый капюшоном.
   Молчи! - взревел тот, кого рубили. - Я предвижу, что им никогда не владеть нашим лесом...
   Палачи отрубали его конечности медленно - часть за частью, и выплёскивалась на пол тёмно-зелёная, пахнущая нагретыми на солнце травами жидкость...
   Долго продолжалась эта жестокая казнь - и ни разу тот, кого рубили не издал ни единого стона, и лишь когда взметнулась над его шеей секира он прошептал:
   - Иду к тебе, лес мой...
   Секира опустилась, и тут же голова лешего отделилась, но, однако, так и не рухнула на пол, а вместе с телом обратилось в призрачно-изумрудное облако, которое поднялось, и тут же растворилось без следа.
   А в это время второй леший принялся шептать заклятье.
   Что?! - испуганно взвизгнул скрытый капюшоном. - Запрещается выговаривать какие-либо заклятья. За это тебе будет отрублен язык.
   Но леший продолжал выговаривать магические слова. Вокруг него засияло малахитовое облако, из которого заструились, ветвясь, младые древа.
   Скрытый капюшоном и палачи были перепугались Они пятились от всё разрастающейся,, ветвящейся и зеленеющей рощицы.
   Затем скрытый капюшоном взвизгнул:
   - Рубите скорее эту мразь!..
   Палачи зарычали, широко замахнулись своими секирами, и бросились на етви, принялись их рубить, однако удары не достигали цели. Оказывается, всё это было призрачным. Но эта рощица всё разрасталась, заставляла пятиться злодеев.
   Тогда скрытый капюшоном закричал:
   - На помощь!
   Тут сверху наплыла чёрная, колдовская туча, Часть тучи сложилась в клыкастую глотку, вырвались оттуда ядовито-серые клубы, обволокли те призрачные образы, которые разрастались от шёпота лешего, и все они в одно мгновенье увяли, рассыпались в прах - словно бы мгновенье это вместило в себя все осенние месяцы.
   Горестный стон вырвался не только у Вани и Володи, но и у некоторых заключённых, которые видели этот стремительный расцвет.
   Ядовитая гарь метнулась к лешему, окутала его с ног до головы, так что он весь потемнел и сжался, и не мог уже ничего говорить.
   - То-то же! - рявкнул скрытый под капюшоном. - Вот она - истинная сила моего Господина! Вы все обречены!
   После этого он вышел клети, в которой стенал облепленный тьмою леший, и окружённый палачами, остановился против клетей в которых сидели Ваня и Володя. Некоторое время он их разглядывал, а потом проговорил ледяным тоном:
   - Запомните: как бы ни сильно было ваше сопротивление - оно всё равно будет сломлено, и вы, жалкие, изуродованные, ни на что не похожие, будете ползать на том, что останется от ваших коленей и молить, чтобы ваше существование продлилось, чтобы вам позволили служить Великому Господину. И вы выложите всё!.. Так, ежели результат будет одним и тем же - зачем же сопротивление?! Вы должны рассказать всё: о том, как был организован ваш отряд, о том, что видели, что делали в дороге; кто ещё с вами шёл, передать ваши разговоры, и даже мысли. Особый рассказ потребуется об Окомире: ведь нам известно, что этот безумный старик был уничтожен в схватке с доблестными чертями. Всё-всё, что вы знали об этом чародее должно быть подробнейшим образом выложено. Если вы примите это условие, то не только избавитесь от мук и казни, но и будете пожалованы значительным денежным вознагражденьем, и зачислены в Кощееву армию, с возможностью продвиженья по службе В общем - прекрасные условия предлагает вам Кощей - вам даже можно позавидовать. Надо-то только потрепать языком, и уж столько деньжат получите!..
   Ваня и Володя ещё в самом начале его речи потеряли к этим словам интерес, они повернулись к клети, в которой стенал леший и жалостливо глядели на него.
   Тут скрытый капюшоном увидел, что на него не обращают внимания, и яростный вопль и заверещал:
   - Ну, хорошо же - вы будете подвергнуты пыткам, вы обезумеете от боли... А хотите скажу, зачем вы сюда шли?! Что ж вздрогнули, а?! Здесь не сложно догадаться! За принцессой Еленой шли!
   Друзья не смогли скрыть своего волненья, замерли, и тут Ваня порывисто выкрикнул:
   - Нет - это не правда!..
   - А, ха-ха! - зло рассмеялся скрытый под капюшоном. - По голосу чую, что - это и есть правда. Думали спасти её, о жалкие безумцы!.. Знайте - сегодня она будет наказана за непокорность, и вы при этом будете присутствовать!.. И это будет вашей первой мукой!.. Ждите, а ждать совсем немного осталось!..
   Скрытый под капюшоном и палачи ушли.
   Друзьям ничего не оставалось, как просто ждать. И они ждали - считали медленно уползающие секунды.
   И, наконец, перед клетками Вани и Володи остановился всё тот же скрытый под капюшоном. Вместе с ним приковыляло создание похожее на громадный кусок мяса - из этого куска торчали многочисленные руки и ноги, а единственный глаз - здоровый и кровавый, болтался на длинном отростке.
   Было у этого создания также множество глоток, и все эти глотки извергали бессмысленную ругань. Это были одни из сильнейших Кощеевых слуг. Когда они служили, то не задумываясь, исполняли любую команду, и не обращали никакого внимания на боль. Так, например, подобная тварь, могла наполовину погрузиться в Огненное море, наполовину изгореть, а оставшейся половиной вылезти, и продолжать служить столь же усердно.
   Скрытый под капюшоном остался на месте, а "кусок мяса", разорвавшись вдруг на две части, вошёл и в Ванину и в Володину клеть и, не снимая с них цепей, подхватил в могучие ручищи, понёс.
   - Не засиделись? - ядовито осведомился скрытый под капюшоном. - Ну, сейчас вам предстоит долгожданная встреча с принцессой. Последняя встреча!
   
   * * *
   
   Три недели прошли с той ночи, когда принцесса Елена была подхвачена тёмным духом, и унесена.
   Елена была помещена в самые роскошные покои Кощеева замка. Всё там блистало золотом, драгоценными каменьями, шелками, бархатом, высились многометровые сундуки и в них - золото и брильянты. Но ни на какие драгоценности даже и не взглянула принцесса, потому что вообще не любила их, и считала, что звёздное небо, например, есть величайшее сокровище.
   Зато услышала Елена, что из соседней залы доноситься птичье пенье, и сразу бросилась туда, надеясь обласкать тех пернатых, которым пришлось разделять с ней заключенье. В первое мгновенье, как вбежала туда, обомлела Елена - там были не только птицы, но и цветы, и деревья. Но только сделала она движенье навстречу, как вновь остановилась - взглянула внимательней, и проговорила:
   - Нет, нет - всё это ложь. Это лишь тень истинной красоты, лишь пустая оболочка без содержания!..
   И действительно - и птицы, и цветы, и деревья - всё это было механизмами, которые долгое время, специально к готовящемуся похищению Елены, выделывали искуснейшие мастера Молты. Дело в том, что птицы - будь то сладкоголосые соловьи, или же обычные воробьи, почти сразу же по доставлению их в Кощеево царство умирали. Деревья и травы ссыхались, вообще никакая вольная, ясная жизнь не способна была прижиться в этом царстве злобы и смерти...
   Но вот распахнулись двери, и колышущиеся в воздухе призраки внесли уставленные золотыми блюдами подносы, аккуратно расставили их на столе - сняли с блюд колпаки - и каких там только яств не было!
   Но Елена, несмотря на то, что давно не ела, ни к чему не притронулась, но забилась в дальний угол, там сидела, и тихо плакала, вспоминала родную землю...
   Спустя какое-то время эти подносы взмыли, и улетели в камин, где вспыхнул пламень, и в одно мгновенье испепелил их. Вновь распахнулись двери, и вновь призраки внесли подносы, и вновь всё повторилось - ина этот раз Елена ничего не стала есть...
   Лишь на третий день она не выдержала, и отведала масляных блинов, да крынку молока выпила - хотя был в них какой-то горьковатый привкус, она совсем этого не заметила - Елена была слишком голодна...
   Но вот голод был утолён, и к ней явился Кощей. Повелитель мрака явился в образе высокого, бледного человека, про которого можно было сказать, что он прекрасен, но не живой красотой, а красотой холодной, древней статуи. Елена взглянула на него презрительно, и воскликнула:
   - Ты как птица в том фальшивом, ненужном мне саду. Снаружи оперенье - внутри железка. Чтобы ты мне не говорил - я буду помнить о детях, о матерях - о всех тех бесчисленных беззащитных людях, которые были замучены по твоему повеленью. Ты трус и злодей, я презираю тебя!
   Но Кощей не намерен был отступать, и он проговорил Елене длинную искусно построенную льстивую речь - он убеждал её стать его супругой, обещал весь мир в подарок, бесчисленные блага, но Елена ответила только
   - Я всё сказала. Больше вы от меня ничего не услышите.
   Глаза Кощея вспыхнули диким кровожадным светом; пламя в камине загудело, взвилось клубами. Кощей превратился в чёрный вихрь и улетел сквозь стену.
   А потом он вновь приходил к ней, и были льстивые речи, были и угрозы...
   Елена ждала каких-то страшных событий, и эти страшные события наступили. Её отвели в некое, усадили, а потом перед ней на помост стали выводить людей - это были простые русские люди, похищенные из прибрежных селений пиратами, были там и женщины, и дети, и всех их ждала мучительная смерть, если бы Елена вновь отказалась от супружества с Кощеем.
   Сам Кощей стоял перед Еленой, и вещал об этом - на этот раз он был в образе вампира, и с клыков его капала кровь. И тогда Елена впервые за всё это время не выдержала - зарыдала стала молить, чтобы он отпустил этих людей. Пусть делает с ней что угодно, но только бы не причинял никакого вреда этим беззащитным людям!
   Кощей ответил:
   - Стань моей супругой.
   Елены молвила:
   - Моё тело может принадлежать тебе, но душа - никогда.
   Кощей аж клыками от злобы заскрежетал, и тут же дал знак своим слугам - они начали кровавую казнь. Елена побледнела, застонала:
   - Я согласна стать твоей супругой.
   Кощей усмехнулся:
   - Да зачем ты мне нужна здесь? Вернёшься в Белый град с моим наместником, с армией...
   Но Елена уже всё поняла, гордо распрямилась, и, презрительно проговорила:
   - Хочешь, чтобы все, глядя на меня, к тебе в рабство перешли?.. Так этого не будет никогда!
   Кощей вновь рассвирепел - струя пламени из его рта вырвалась, он стал совершенно чёрным, потом совершенно белым, и завизжал, и захрипел, и зарычал:
   - Казните всех!.. А ты будешь смотреть!.. Ты всё равно подчинишься...
   - Да - я буду смотреть, - спокойно проговорила принцесса Елена. - Я ничего не забуду.
   На помост выводили целые семья, кто-то рыдал, кто-то старался быть спокоен, кто-то молил о сохранении жизни, не для себя - для родных.
   Их казнили, а Елена смотрела - она старалась выдержать всё, и не только не падать в обморок. Ей это удалось, когда рубили головы мужчинам; когда стали казнить женщин, и их разрывали с детьми - она всё ещё старалась устоять на ногах, но была сильно бледная...
   Вскоре к русскому государю был отправлен грифон, которому, было поручено подговорить Василия к сдаче трона одному из Кощеевых наместников. О том, как проходили эти "переговоры" уже рассказывалось.
   А потом был замечен отряд из верхнего мира. Была высказана догадка, что отряд направлялся за Еленой, и вскоре эта догадка подтвердилась.
   Тогда Кощей решил устроить для Елены торжественную казнь, чтобы весть о её гибели достигла и Белого града.
   
   * * *
   
   Многорукая тварь, несла Ваню и Володю по длинному коридору. Всё вокруг было сделано из железа. Часто от этого коридора ответвлялись боковые проходы, лестницы. В стенах чернели отверстия, и в них непременно кто-нибудь шевелился, стенал. Чувствовалась огромная, на многие вёрсты во все стороны тянущаяся железная толща.
   Вскоре железные своды и стены наполнялись кровавыми отсветами, и становились эти отсветы всё ярче. Запахло кровью. Скрытый капюшоном усмехнулся, и изрёк:
   - А сейчас вы увидите казнь Елены.
   Он с удовольствием наблюдал, как на лицах людей отразилось страдание
   Они попали в огромную залу. Стены её образовали необъятный круг, но выпирали из этих железных стен, острые шипы. В центре залы находилась большая дыра, из которой вздымались кровавые, густые пары.
   В зале присутствовали самые разные создания мрака, но больше всего было, чертей.
   Здесь стояло целых шесть "БУРРов!!!" - напомним, что в каждом "БУРРе!!!" было по шестьсот шестьдесят шесть чертей. У стен расставлены были многочисленные клети, в которых метались, копошились, выли, рычали разные твари Подземного царства - там были все, от полуметровых ядовитых муравьёв, до десятиметровых слизней - их выставили для демонстрации мощи, для парадности. В воздухе носились демоны.
   Был один змей - эта горообразная махина застыла на внушительном железном выступе и, если бы не слабое покачивание трёх его голов, если бы не свеченье, которое выплёскивалось из его чуть приоткрытых глоток, то можно было бы подумать, что он - статуя.
   Помимо того десятиметровый паучище сплёл совсем уж высоко над головами паутину, и разлёгся на ней, топорщился сотнями своих глазок вниз.
   Ну а в дальней стене была обширная выемка, в которой, окружённый мраком, виднелся чёрный трон, а на нём восседал некий великан.
   - Ну, вот и Кощея довелось повидать, - возвестил Ваня.
   Многорукая тварь остановилось в пяти шагах от проёма в полу, и тут, за вздымающимися кровавыми клубами стало видно, что с другой стороны стоит принцесса Елена - её держала тварь похожая на усеянный шипами шар.
   - А вот и Ветер, - заметил Володя.
   Похожие на помесь из пауков и крабов твари, несли, зажав в клешнях, цепи, а к цепям были прикованы: Ветер, и ещё та, ради спасения которой оставил привольные степи.
   Её друзья назвали Ветрицей.
   Уже многие годы, томилась Ветрица в Подземном царстве. Кощей всё не оставлял надежды, что она станет служить ему. По Кощеевому приказу, её морили голодом; на цепях спускали над самой лавой - она осталась такой же непреступной, мечтающей о воле.
   Годы были не властны над ней, а раны быстро заживали. Тогда её заточили в глубочайшую темницу, где, скованная колдовскими цепями, провела она долгие годы...
   И вот, когда был пойман Ветер, вспомнили и про его подругу. Кощей решил сбросить их вместе с Еленой. Чтобы крылатая кобылица вдруг не взлетела над местом казни, было приготовлено две железных наковальни, столь тяжелые, что одну, надрываясь, могли передвигать не менее четырех чёртей.
   Ветер и Ветрица встретились лишь несколько минут назад, при входе в эту залу. Они не издали ни единого звука, но неотрывно глядели друг на друга, и так сияли, что, казалось - в залу влетели две звезды. Чертям было больно и страшно глядеть на их сияние.
   Скрытый под капюшоном шагнул вперёд, и вдруг взмыл в воздух, выставил перед собою руки, и там появился внушительный свиток, на котором тёмной кровью пылали пестрящие множественными закорючками буквы.
   Призрак возвысил голос до пронзительного вопля:
   - Именем Кощея, повелителя подземного, земного, водного, воздушного, а также звёздного царствия, повелителя каждой вещи, а также каждой твари живой, безграничного повелителя всего сущего и призрачного - да будет приведено в исполнение записанное ниже...
   И дальше - длинно и ветвисто, с множеством торжественных эпитетов к Кощею, и унизительных к его врагам, был зачитан указ, смысл которого был ясен уже и прежде: Елена, Ветер и его подруга сбрасываются в "Сердце Земли" - "...дабы оно изжигало их веки вечные!".
   Сначала приказ был прочитан на русском (для устрашения приговорённых), а затем - на языке тьмы, для всех собравшихся.
   Скрытый капюшоном махнул рукой. Елену подвели к самому краю, и в следующее мгновенье уже должны были столкнуть в огненную бездну.
   Один шаг оставался, и вдруг навстречу, из огненной бездны, хлынуло сильное, но в тоже время и спокойное серебристое сияние. Взмыли светлячки-звёзды - тут и черти, и многие иные твари и в ужасе отшатнулись, раздались вопли; даже и скрытый капюшоном отдёрнулся, но тут же рванулся на друзей, и завизжал:
   - Это всё вы подстроили!
   - Они сами с вами в бой вступили, - спокойным голосом ответил Володя.
   Светлячков становилось всё больше и больше, они уже не десятками, но сотнями, тысячами вылетали.
   Черти рычали, дрожали от ужаса, переругивались; демоны метались, расплывались чёрными тучами, пытались поглотить звёздочки в себя, но были бессильны. Та тварь, которая держала Ваню и Володю заверещала, и вдруг распалась на сотни бесформенных составляющих, которые тут же полетели в бездну.
   Вот расправил свои крылья змей, выпустил струю пламени, однако пламень этот ничего не мог сделать звёздами. Зато звезды ослепили змея - он рванулся вверх, и врезался в паутину, паучище от ужаса впился в змея своими метровыми когтями; змей заорал и поджёг паука. Тогда паук пылающим клубом ввалился в одну из глоток змея.
   Змей издал вопль, тёмной горою метнулся вверх, и, калеча себя, раздробил часть железного купола. Многотонные железные обломки полетели вниз, и передавили немало чертей.
   Змей, ничего не помня, ничего не видя от боли, летел всё выше и выше, пока не врезался в своды Подземного царства. А пауку удалось изнутри прогрызть его брюхо, и тогда змея просто разодрало. Весь запас раскалённой лавы, который находился в нём, в одно мгновенье высвободился, и в зале стало очень ярко.
   Черти с воплями, с руганью бросились в разные стороны, и всё сталкивались, всё ругались, вопили, кто-то налетал на клети, в которых бесновались твари, и твари выдёргивали им навстречу свои клешни и щупальца, хватали, разрывали их - в общем, это был сущий хаос...
   Володя крикнул Ване:
   - Скорее - к Елене...
   Они по-прежнему были скованы по рукам и ногам, но всё же могли делать некоторые движенья, и, пусть и не ловко, пусть и едва не свалившись в бездну, подбежали к Елене, которая, после того как державшее её чудище убежало куда-то, оставалась на месте - стояла бледная, с прикрытыми глазами...
   - Принцесса... Вот - мы ваши поданные, пришли чтобы вызволить вас..., - произнёс Ваня
   - Надо бы отойти от края, - подсказал Володя.
   Но им не отходить - им отбегать пришлось, и, причём, прилагая все силы. Смертельная опасность была не только в чертях, которые носились с выпученными, ослепшими глазами, но и в вырвавшейся из разодранного змея лаве - большая часть её рухнула на Кощеев замок, прожигала железо, переходы, не желая остывать, стремительно вгрызалась всё дальше и дальше.
   Плавилась и часть уже пробитого купола над головами. И вот устремились вниз потоки расплавленного железа, ударились о поверхность залы. В воздухе зажужжали стремительные капели, каждая из которых могла прожечь тело насквозь.
   Ветер и Ветрица, остались скованными, а к Ветрице ещё была прикована одна из тех наковален, которую едва могли поднять четверо чертей.
   И всё же Ветрица взмыла в воздух. Натянулась, загудела цепь. И тогда серебристые светлячки устремились к ней на помощь: они серебристой аурой окутали её крылья, придали ей колдовских сил.
   Теперь наковальня поднялась в воздух. Ветрица полетела, Ветер, звеня цепями, побежал вслед за нею по поверхности.
   На Ваню и Володю бежали черти, до них оставалось уже не более десятка шагов, как промелькнула наковальня. Это Ветрица пришла на помощь: стреле подобно пронеслась, а наковальня - вслед за нею. Множество чертей было передавлено, на них тут же налетали бежавшие следом. Перед ребятами стремительно возрастал копошащийся, дёргающийся, вопящий живой вал.
   Вал это вскоре должен был рухнуть, вывалиться на ребят, но отступать было невозможно - там всё опадала, прожигая поверхность, кажущаяся нескончаемой лавовая стена.
   Вот выбежал Ветер. За ним ещё волочились, звенели цепи - однако, теперь он мог почти свободно двигать копытами - ему удалось пережечь цепи, погрузив их в змееву лаву. Правда и сам благородный конь был обожжён больше прежнего, была и рана - трезубец глубоко застрял у него в боку.
   Ветрица метнулась к опадавшему сверху лавовому потоку, и резко развернулась. Наковальня взметнулась, и, вместе со значительной частью цепи погрузилась в это испепеляющее сияние. Теперь обрубок цепи болтался теперь на её копытах.
   Ветрица опустилась перед ребятами.
   Володя проговорил:
   - Садитесь первыми
   Первой села Елена, затем - Ваня:
   И тут перед ними появился тот скрытый капюшоном слуга Кощея, который угрожал им ещё в темнице. Он шипел, подобно огромному кому переплетённых гадюк:
   - Думали уйти?!!! Не-ет!!!
   Володя стремительно развернулся к призраку, а призрак метнулся на него.
   Володя не стал увёртываться. Он закрыл своих друзей, и яд, который плеснулся из-под капюшона, попал на него, но Володя не заметил этого, он всё продолжал движенье, и тут схватил это чудище, разорвал его капюшон. Из-под капюшона выплеснулась едкая тьма, оплела Володю.
   Ваня бешено вскрикнул, бросился к своему лучшему другу, хотел оттащить его. Но голова Володи уже слилась с чернотой. Одна рука юноши была поглощена, вторая ещё дёргалась. Т вот Ваня схватился за эту руку, попытался оттащить Володю назад. Но рука вдруг полыхнула нестерпимым жаром, и с силой оттолкнула его назад.
   Ванины ноги подогнулись, и он повалился прямо на спину Ветрицы.
   Всё это время Ветру приходилось отбивать бешеный натиск чертей.
   Сияние немного поутихло и черти достали трубки - начали метать ядовитые стрелы. Уже много стрел попали в Ветра, и, хотя по-прежнему сияли его очи, копыта подгибались, а он улавливал эти стрелы в себя, и только потому друзья, и Ветрица ещё были живы. Очередная стрела вонзилась Ветру в глаз - он покачнулся, но всё же устоял, и сделал очередной прыжок, и ещё несколько стрел вонзились в него.
   Ветрица взмахнула звёздными крыльями, подлетела к Ветру стремительно развернулся, метнул на неё взгляд своего единственного ока, и в этом взгляде было всё: и Любовь, и прекраснейшая его лебединая песнь: "Лети, лети, Любимая моя... Лети высоко, лети далеко... Лети!" - а затем он вновь развернулся, подпрыгнул, и поймал ещё несколько стрел. Теперь всё его тело было буквально истыкано, представляло одну сплошную рану.
   Сильно взмахнула крыльями Ветрица и вознеслась, унося с собой Ваню и Елену...
   
   
    * * *
   
   Изяслав и Брам как могли быстро пробирались по каменному лабиринту. Брам бежал впереди, указывал дорогу к воротам
   А Изяслав думал:
   "Лучше и не думать, что я опоздал. Лучше представить, что вскоре ждёт встреча с Еленой..."
   И вот распахнулось почти открытое пространство, и шагах в ста увидел он ворота.
   - Краш! - резко, но не слишком громко крикнул Брам, и сильно дёрнул Изяслава за руку вниз.
   Изяслав сразу понял, что "Краш!" - это "Вниз!" - и рухнул на камни. Именно эта стремительность и спасла их.
   Уже лёжа, отдуваясь, он услышал ругань чертей; когда же осторожно выглянул из-за камня - приметил и самих рогатых - их было три отряда, то есть - тридцать девять, и все они стояли, или сидели возле ворот. Они слишком заняты были своей, едва не перерастающей в побоище руганью, чтобы заметить, когда он выбежал. Однако Изяслав знал, что стоит ему подняться, сделать несколько шагов, и его непременно заметят.
   Уже донеслись до этих чертей вести об отряде "чародеев", которые пробрались в подземное царство, и осмелились бросить вызов самому Кощею. Им был отдан указ - нести караул возле ворот. А неподалёку, среди скал спрятались и несколько грифонов, осматривали окрестности. Однако некоторые проходы остались без их присмотра, и именно по одному из таких проходов провёл Изяслава Брам.
   Изяслав перевернулся на спину, глянул кругом, вздохнул:
   Э-эх, да здесь ведь даже и Кощеева замка не видно!.. Взобраться бы на какой-нибудь уступ надо... Черти могут увидеть... Ну и чёрт с этими чертями - всё равно я должен за замком наблюдать...
   Он хотел подняться, но Брам понял его намерения, вновь схватил за руку, сильно сжал - Изяслав невольно вздрогнул, обернулся, проследил за кивком Брама, и вот увидел, как над каменными глыбами, стремительное взмыло, и тут же опустилось крыло грифона.
   Вот Брам сделал Изяславу знак следовать за ним, тот вскочил, пригнулся, бросился за молтом. Они миновали несколько хитро переплетенных проходов, и вот тупик - юноша схватился за выступ, подтянулся, и вот уже оказался в укромном месте.
   Каменный клык выгибался над их головами, также выгибался он и справа и слева; позади тоже вздымалась каменная махина, но прямо перед ним была пробоина, через которую он как в окно мог наблюдать за Кощеевым дворцом.
   Прошло некоторое время, и вот они увидели как над Кощеевым дворцом взмыл охваченный пламенем змей, да тут же был разодран - яркая вспышка наполнила Подземное царство
   Изяслав нагнулся к Браму, и зашептал:
   - Они летят. Скоро будут здесь, а я не представляю, как открыть врата.
   В это время взмахнули крыльями, взмыли все грифоны, которые таились в окрестностях
   Изяслав спрашивал у Молта:
   - Прошу, скажи - как это на вашем языке: "Именем тьмы, откройтесь!"
   Брам смотрел на него, сопел своим огромным носом, силился понять, что от него хотят.
   Ты ведь про врата спрашиваешь, - на языке тьмы проговорил молт. - Но что именно?
   Тогда Изяслав сложил свои ладони, медленно, да ещё издавая скрежещущий звук, раздвинул их...
   - Да, да! - засверкал запрятанными под носищем глазами Брам - но тут же и помрачнел он. - Надо, чтобы ворота открыть. Я слышал как-то - для этого существует некое заклятие. Надо положить на них ладони, и произнести какие-то слова. Но вот какие слова... Конечно же нам, простым молтам, это неведомо...
   Изяслав глядел в сторону Кощеева замка - там всё пылало, переливалось кровавым заревом; показалось, что от мечущихся там могучих сполохов отделились светоносные крапинки.
   Тогда юноша воскликнул:
   - Они уже летят... Я должен быть у ворот!..
   Тут Изяслав спрыгнул вниз, сделал несколько порывистых шагов, но тут всё-таки остановился, и, обернувшись к Браму, быстро проговорил:
   Ты должен отлечь чертей
   Брам понимал, о чём так волнуется Изяслав, и говорил на языке тьмы:
   - Я отвлеку их. Ну и ты тоже не подведи...
   Вскоре они вновь залегли в укрытии, в ста шагах от ворот. Теперь все черти глядели в сторону Кощеева дворца.
   Брам метнулся в каменный лабиринт, а Изяслав пополз к воротам.
   Местность поднималась - до ворот оставалась шагов тридцать - черти неотрывно глядели в сторону Кощеева замка, пока не замечали Изяслава, но дальше он должен был выбраться на открытое пространство...
   Он замер, не зная, что делать, когда черти, толкаясь, аж запрыгали от возбужденья, вопили и ругались отчаянно. Оказывается - Брам выбежал из каменного лабиринта, забегал, запрыгал, закричал, ругаясь на Кощея!
   Дерзость была неслыханной, и несколько грифонов рванулись на него - но крошечный в сравнении с ними молт успел увернуться, скрыться среди каменных глыб. Грифоны принялись рвать камень, исступлённо долбить по нему своими клювами - а Брам уже выбежал в ином месте, вновь принялся ругать Кощея, грифонов, и чертей.
   Теперь уж все грифоны метнулись на него, двое даже столкнулись в воздухе, - и вновь маленькому молту удалось увернуться от когтей, и вновь он нырнул в каменный лабиринт. Вновь грифоны раздирали скалы, пытались добраться до него.
   Черти бесновались - они считали молтов низшими, презирали их, раболепства требовали, а тут такая дерзость! И они вопили:
   - Растерзать его!
   И большая полвина отряда метнулась в сторону каменьев.
   
   * * *
   
   Ветрица была уже вёрсте от ворот. Изяслав увидел её в виде серебристой крапинки. Тогда он вскочил на ноги - метнулся к воротам. Оставалось лишь несколько шагов, когда стоявшие там черти всё-таки заметили его. Им показалось, что на них несётся могучий воин-богатырь - ведь кто же, как не могучий богатырь мог решиться на такое нападение! Черти шарахнулись в стороны.
   Два шага оставалось. Тогда предводитель одного из отрядов увидел, что - это кто-то тощий, совсем не похожий на могучего богатырь. Тогда чёрт нанёс короткий сильный удар - три железных зуба пронзили спину Изяслава, вышли из груди, но юноша всё ещё продолжал движение вперёд.
   Вытянул вперёд руки, они коснулись створок, а чёрт рванул трезубец назад. Изяслава тоже бросило назад, он, чувствуя, как хлещет из него кровь, начал заваливаться. Чёрт, кровожадно воя, вновь занёс трезубец, вновь обрушился удар
   Последний удар чёрта бросил его вперёд, и Изяслав, выставив слабеющие руки, ударился ими о створки, ладони замерли на них - и он выкрикнул, то, что вспомнил сейчас, в мгновенном озарении перед смертью: "Треруб игрде граш!", что переводилось как: "Именем Забвения, Откройтесь!"
   Врата засияли так сильно, что, казалось, сейчас взойдёт из них Солнце. Этот свет видел и Брам - сорванная грифоном глыба придавила его, у него были раздавлены ребра, но он ещё был жив, и последнее, что видел - это солнечный свет. Он улыбнулся и умер.
   А створки ворот раскрывались.
   Навстречу Ветрице бросились грифоны, но они почти ослепли, были больше перепуганы, чем разъярены - она увернулась
   Тут Ваня выгнулся, стал звать Изяслава, увидел его мёртвое тело - вскрикнул, будто его самого трезубец пронзил. Но тут подземное царство остались позади.
   Навстречу им бросился Цербер, но Ветрица, смогла увернуться и от его клыков. Трёхголовый пёс прыгнул за ними, натянул цепь, но тут услышал позади шум крыльев, и, так как ему было совершенно всё равно, кого поглощать, лишь бы только утолить свой безумный голод, он развернулся, и бросился на грифонов - завязалась ожесточённая схватка...
   Ветрица неслась вверх по жерлу вулкана, а высоко-высоко над ними виделось светлое пятно - всё разрасталось оно. Это было небо, по которому они так соскучились.
   
   
   
   ГЛАВА 10
   "РЕКА"
   
   Далеко внизу под крыльями Ветрицы проплывали барханы Мёртвой пустыни. Там рождалась новая буря: темнели, неслись песчаные стяги, но - это было так далеко, что казалось скорее последним отголоском навсегда ушедшего кошмара.
   Хотелось поскорее об этом забыть, и Ваня уже не глядел вниз, но только вперёд и вверх, где небо становилось всё более ясным, солнечным.
   Принцесса Елена прошептала:
   - Я и не думала, что родную землю увидеть доведётся...
   И вот под ними засинело, белыми барашками волн заколыхалось, распахнулось вширь Тёплое море.
   Нахлынул порыв морского ветра, и пышные волосы Елены всколыхнулись, попали Ване в лицо, точно поцеловали.
   Юноша невольно залюбовался красою Елены, ну а она спросила:
   - Что ж, герой, ты, спас меня. Тебе, видно, и награду батюшка обещал?
   Сердце Вани часто-часто забилось, и он ответил:
   - Тому, кто спасёт тебя, целое царство было обещано.
   Некоторое время летели молча, и постепенно Ваня успокаивался; всё следил за плавным движеньем волос Елены, погружался в них.
   А Елена проговорила, смущаясь:
   Если по древним сказаньям судить, то государь, награждает героя дочь его спасшего не только царством, но и дочь свою герою отдаёт. Да?..
   Да.
   Елена прошептала:
   Ты меня извини, пожалуйста... Я хотела сказать, что жизнь то ты мне спас, но зачем же вновь её сковывать?.. Я благодарна тебе за освобожденье, но сердце не обманешь, и не будет от нашего брака счастья... Ты заслужил того, чтобы быть государем, ну так и будь им...
   Ваня не мог так просто отказаться от Елены - он чувствовал гордость, счастье - вот он, какой герой - совершил небывалый подвиг, а его так просто отвергают.
   Он ничего не отвечал, но улыбался своими потемневшими, растрескавшимися губами. Елена повернулась в пол-оборота к нему, проговорила чуть слышно:
   - Ну так что же? Отпустишь меня? Я могу жить и в городе, и в деревне.
   - Зачем же? - приговаривал Ваня. - Ты будешь жить при дворе.
   - О, я очень тебе благодарна. Но ты выберешь себе другую жену. Ты очень хороший человек, но, повторяю, чувства любви я к тебе не испытываю. И мне очень жалко всех тех, кого мы оставил там...
   При этих словах Ваня вздрогнул. Полыхнула, болью поразила мысль: "Ведь Володя и Изяслав погибли! Ради того, чтобы он вырвался! Володя, лучший друг его - какую он муку принял. А Изяслав - ведь он ради Елены в этот путь отправился; ведь он уверен был, что она его любит, что они будут вместе...". И теперь Ване было действительно Больно.
   Но он слишком много боли перенёс в последние дни, истосковался по счастью. И он усилием воли смог оттолкнуть эту скорбь об погибших.
   С особым усердием он пытался избавиться от мысли об Изяславк: "...Ведь она его даже и не знала. всё в его воображении было, так к чему ж этими разговорами травить? Так пускай же она и слова никакого об Изяславе не услышит, будто и не было его никогда".
   И Ваня молвил:
   - Да, друзья погибли; но я жив...
   И ещё много-много чего говорил тогда Ваня - сбивчиво, перескакивая с одного места на другое, рассказывал о перенесённых тягостах.
   Зачем он это рассказывал? Он хотел вызвать в сердце Елены сострадание, чтобы она приняла его, полюбила. Елена была непременной, и одной из главнейших частей того счастья, которое теперь было совсем уже близко. И во время своего рассказа он много раз повторял, что во время этого кошмарного пути, лишь грёзы о ней придавали ему сил.
   И вдруг Елена зашептала:
   Ты только посмотри - красота то кругом какая! Это же наша земля русская...
   Уже остались позади просторы Тёплого моря, а под ними живые ковры степей распахнулись.
   Степь уже оправилась от Кощеевой бури, и, обласканная солнечным светом, колыхалась, предчувствовала тот сон, который должен был прийти зимой.
   А вот и три дуба-великана. Ветрица пролетела в полуверсте над кроной центрального дуба, и видны стали даже наблюдательные посты, и маленькие фигурки человечков. Но останавливаться было некогда - Ветрица летела туда, куда звало её сердце - на север, к Белому граду.
   И вот эти вечнозелёные великаны-дубы остались позади, и вдруг распахнулся живой простор Ологи...
   А потом Ваня увидел людское озеро...
   Это был тот лагерь, в котором собирались по последнему указу государя Василия все те сыны земли русской, кто мог сражаться.
   Спустя десять дней, после того как был пущен клич из далёких деревень; основной же поток, из тех деревень и городов, которые были расположены вблизи от Белого града пришёлся на первые пять дней, и в эти то пять дней лагерь и получил свой наибольший рост.
   Лагерь в поперечнике занимал, по меньшей мере, версту, и, по мере того как снижалась Ветрица, Ваня замечал, что всё это пространство буквально заполнено людскими массами. Летящих заметили, слышались крики - подобно разрастался многоголосый торжествующий крик.
   У Вани от восторга даже и голова закружилась! Неужели он сможет владеть всеми этими людьми?! Он - царь?!
   И Ваня воскликнул:
   - Погляди, Елена! Я буду править всеми этими людьми! Мне одному всё подвластно.
   
   * * *
   
   Конечно Яблоневские признали, что тот "юноша", который был одет в широкую рубаху и штаны, да с измазанными углём щеками - вовсе и не "юноша", а хорошо им знакомая, всеми как сестра любимая Марья. Они старались её отговорить, но она была тверда. Всё же Яблоневские решили, что перед самым боем как- нибудь её остановят...
   Когда они прибыли в лагерь, то к ним подошёл воин с сосредоточенным лицом. Однако, он приветливо им улыбнулся, и, окинув всех стремительным взглядом, проговорил:
   - Следуйте за мной.
   Они сразу узнали друг друга: отцы Вани и Володи, и этот воин. Это был тот самый Николай, который за пять лет до этого встречал в первый раз прибывших в Белый град Яблоневких гостей. За эти годы он стал сотником. Отцы Вани и Володи несколько раз встречались с ним и в эти пять лет, и, если их сыновья казались слишком замкнутыми, то они расспрашивали про них у Николая.
    И вот теперь, обменявшись приветствиями, попросили, чтобы отвели к сыновьям. Николай проговорил, что сейчас с их сынами нельзя увидеться и тут же поспешил заверить, что с ними всё хорошо.
   Нет - отцы сразу почувствовали, что Николай совсем не уверен, что с ними всё хорошо, и потребовали честного ответа. Николай вздохнул и выложил всё как есть. И, как только прозвучали слова, что они ушли в Подземное царство - один юноша тихо вскрикнул, и пал в обморок.
   Конечно же "юношей" этим была Марья; ну а отцы буквально набросились на Николая с вопросами - ведь дорога в Кощеева царство казалась невозвратной.
   Николай, как и все иные мало что знал - попытался, впрочем утешить, что с ними отправился Окомир - величайший чародей...
   Когда они подходили к лагерю, то отцы уже не задавали никаких вопросов, но шли осунувшиеся. Такими же мрачными были и иные Яблоневские.
   Когда они уже почти подошли к лагерю, Марья открыла глаза, и, вздохнув полной грудью, тихо прошептала:
   - Что ж это я? Простите меня, пожалуйста, за эту слабость. Ведь я всё это и прежде уже чувствовала. Пустите меня, я сама пойду. Митей меня зовите.
   И вот они подошли к большому столу. За столом сидел писчий, и в большую книгу заносил имена всех прибывших, а также деревню, из какой они родом. Здесь же их зачисляли их в отряды, и каждому выдавалась маленькая табличка с номером отряда, и с его личным номером в этом отряде - эти же цифры заносились и на листы, против фамилий. Писчий работал споро, ни на мгновенье не останавливаясь, и всё же Яблоневским пришлось прождать почти час.
   Но вот подошла и их очередь, вот и Марья встала у стола - она знала, что голос выдаст её, а потому попросила сказать за неё стоявшего рядом Яблоневского юношу. Тот изменил голос и за Марью проговорил: "Митя" . Писчий был настолько поглощён работой, что ничего не заметил, и записал Марью-"Митю" в тот же отряд, куда записывал и всех Яблоневских.
   Сидевший рядом, поглощённый разговором со своим приятелем воин протянул девушке номерок - и вот Марья, вместе с иными Яблоневскими, вступила в лагерь...
   .И полетели столь сильно выбивающиеся из привычного им уклада дни.
   Так же как и над иными отрядами, в командование над Яблоневскими были поставлены бывалые воины из дружины. Большинство крестьян никогда и клинков в руках не держало, а тут в несколько дней предстояло изучить - кому владение клинками, а кому - стрельбу из луков.
   Марьюшке выпало стрелять из лука, и теперь она многие часы отдавала боевому ученью. Тетивы были рассчитаны на мужские, сильные руки, а она, хрупкая, едва могла натянуть, да и то - стрела уходила то в землю, то в небо, но никак не в мишень. Но она трудилась до изнеможенья, и всё вспоминала Ваню
   И, если вначале она казалась самой неумелой и самой слабой среди всех учеников, то уже к вечеру третьего дня её ставили в пример иным, и добавляли, что всё же следует отдохнуть, потому что он слишком "бледен" - "он" отрицательно "качал" головой, и продолжал тренировку...
   К концу первой недели Марья уже могла состязаться с лучшими государевыми лучниками.
   В перерывах между тренировками, она сидела среди усталых, взмокших Яблоневских; глядела на небо. И Марья первой увидела Ветрицу.
   Девушка вскочила, закричала:
   - Ваня вернулся...
   Тут по всему лагерю быстрее ураганного ветра разнеслась чудесная весть. Ведь все знали, что были некие герои, отправившиеся в Кощеево царство за Еленой, и немыслимым, конечно, казалось, чтобы эти герои возвратились, но всё же, в глубине души каждый надеялся на такое чудо - и вот свершилось!
   Ветрица опустилась возле большого, ликами Солнца и Луны украшенного шатра, который высился в центре лагеря.
   В шатре этом жил первый советник Фёдор, которого Василий назначил временным правителем русской земли.
   Вокруг этого шатра высились иные шатры. Некоторые из которых превосходили его и роскошью оформления, и размерами. Это были шатры князей - дальних и близких родственников покойного государя, которые теперь, после того как не осталось прямых наследников, грызлись между собой, пытались доказать, кто из них достоин престола (правда грызня эта пока что была только словесной).
   И вот теперь вздымались пологи шатров, выбегали из них эти богатые, не к месту разряженные люди.
   Конечно, некоторые из них обрадовались, когда увидели Ветрицу, однако были и такие, которые нахмурили брови; нашлось и такие, которые заскрежетали зубами, и процедили проклятия.
   Вышел из своего шатра и Фёдор: проведший большую часть своей жизни за чтением научных трактов, временный правитель был подслеповат, но он уже и по крикам понял, что происходит, и лицо его озарилось искренним, сильным счастьем.
   Вот Елена бросилась обнимать, целовать родимую землю.
   Фёдор шагнул к ней, но тут и сам опустился на колени, перед той тёмной, кажущейся незнакомой фигурой, которая сошла с Ветрицы, следом за принцессой...
   Даже и близкие люди с трудом признали бы в этом иссушённом создании, того прежнего, пышущего здоровьем Ваню.
   Ваня выдохнул:
   Ну, вот я и вернулся...
   И тут услышал громкий голос Фёдора:
   Свершилось то, на что мы почти не надеялись! Вернулся Герой, вернул Елену! Теперь, исполняя волю государя Василия, я передаю ему правление Русью, всеми вами...
   Загрохотал торжествующий, из многих тысяч голосов сотканный хор.
   Но тут самый нетерпеливый из родственников покойного государя Василия, самый молодой - лет двадцати пяти юноша по имени Встеслав, с перекошенным лицом подбежал к Ване, взмахнул руками, завопил:
   - Тише вы, сброд!..
   Его вопль прозвучал диссонансом в общем торжествующем настрое, и гул прекратился, стал смолкать - все глядели на этого юношу с изумлением, что-то он может сказать в такую великолепную минуту, чем-то он столь раздражён. А он, жаждя, чтобы его услышал каждый, срывал голос:
   - Это всё безумие! Кого вы называете государем?! Это же крестьянский сын! И чтобы крестьянский сын, неуч государством правил?! Не бывать тому!.. Править должен я - у меня все права! Мой дед приходился двоюродным братом Василию!
   Тут из толпы родственников Василия, вырвалось ещё несколько особо горячих фигур, и едва ли с не с кулаками бросились на первого Встеслава. Тот вспылил, выхватил свой клинок, и весь бордовый, трясущийся, похожий больше на безумца, нежели на правителя, стал вопить, что "сейчас перерубит особо болтливые глотки!" - те иные не остались в долгу, и тоже выхватили клинки. Однако, грозили не только Встеславу, но и друг другу - каждый исступлённо доказывал, что именно он достоин носить корону, а про Ваню и вовсе забыли.
   Людское море замерло - все те тысячи, которые его составляли, следили за тем, что разворачивалось возле шатров.
   И вновь возвысил голос Фёдор:
   - И не совестно ли вам как псинам голодным грызться? И это происходит в тяжелейшие для нашей земли дни. Ради своих алчных страстишек, вы готовы на всё. Вы ж воеводы, за вами людей сколько, неужто посмеете их разъединять, когда сейчас как никогда все должны братьями друг друга чувствовать, любить друг друга.
   Народ стоял как громом поражённый, даже и недавно вопившие смутьяны, теперь потупились - один только юнец нетерпеливо помахивал клинком, и с деланным надмением (на самом то деле ему страшно было), глядел то на Фёдора, то на Ваню, то на толпу.
   Некоторые из родственников Василия заявили, что раз уж так, то спорить бесполезно, и они готовы присягнуть.
   Только Встеслав выкрикивая на ходу проклятья, бросился к своему особенно роскошному шатру - там и скрылся.
   И вновь засияли на лицах людских улыбки, и вновь стали кричать, славить Ваню. А Ваня улыбался им. Вновь и вновь в Ванином сознании начинали сиять образы прошлого: Яблоневка, Марья, Одинокая Берёза, а он усиленно эти образы гнал от себя...
   Сложно было пробиться из последних рядов людского моря, в первые ряды, однако Яблоневским это удалось. И вот уже отцы Вани и Володи, а также и "юноша" Марья стояли самыми первыми.
   Володин отец проговорил мертвенным голосом:
   - Володи то не видно, не вернулся стало быть...
   Марья вглядывалась в Ваниныо черты, конечно узнавала его, но видела и то, как он измучился, и как же она всё же хотела броситься, расцеловать его.
   Вот глаза их встретились - Ваня покачнулся, Марьюшке показалось, что ему стало плохо, что сейчас он упадёт, и тогда она бросилась вперёд.
   Но Ваня отступил на шаг, и быстро проговорил:
   - Нет - я не знаю Вас. Совсем, совсем не знаю...
   Марья зашептала:
   - Ну, вот ты и вернулся... Позволь мне только взглянуть на тебя... Ведь я помнила о Тебе... Позволь, позволь поцеловать тебя... Не в губы - нет! - в лоб...
   А Ваня действительно был напуган. Стремительные мысли проносились в его голове: "Вот сейчас все узнают, что я любил эту девушку, крестьянку. Ведь это может помешать нашим отношениям с Еленой - так?.. А тогда всё будет нарушено!.. Нет, нет - нельзя это допускать, надо гнать всё это!" - и он вновь и вновь повторял сухим голосом:
   - Нет - я даже и не представляю, кто Вы. Я Вас не знаю...
   Помимо Вани, только Фёдор слышал слова Марьи, и он сразу понял, что к чему (что касается Елены, то она уже отбежала к своим подругам, и уже успела у них вызнать о смерти своего приёмного воспитателя, бывшего ей отцом - и сейчас она едва ли вообще хоть что-то слышан - она горько-горько рыдала).
   Ваня отступил ещё на шаг, и тогда Марья всё поняла, и зашептала:
   - Да, да - я понимаю, и простите вы меня, пожалуйста, за мою дерзость. Простите, простите, пожалуйста... Да кто я такая... Не гневайтесь, простите...
   Марья, едва оказалась среди Яблоневских, пошатнулась, и только огромным усилием воли удержалась на ногах, не пала в обморок. К ней подошёл Ванин отец, спросил:
   - Что же - не признал тебя Ваня?..
   - Признал - я сердцем почувствовала, что признал. Да только вот, кто я такая? И как же я осмелилась подойти... Ведь он Герой, а я... Вы не держите только на меня зла, за мою дерзость... Я больше не стану, я понимаю свою вину...
   - Да что ты, Марьюшка?! Что ты говоришь?.. - некоторые из Яблоневских даже и позабыли о том, что творилось вокруг и обступили девушку.
    - Ничего, ничего, - Марья приложила руку ко лбу, и улыбнулась, из всех сил стараясь сдержать слёзы.
   
    * * *
   
   На следующее утро, когда выспавшийся и вымывшийся в бане Ваня вышел из своего шатра, советник Фёдор сказал, что прибыл почтовый голубь, и протянул Ване следующее послание:
   "Началось то чего мы ждали. Кощей выступил! Та тьма, которая последние месяцы клубилась над южном горизонтом, теперь надвигается, заполоняет небо, поглощает Тёплое море. Видели и змеев - они в великом множестве кружат у границы этого мрака, испускают огненные столпы. Государь! Сердце не может обманывать - Кощей не остановится! Вся эта тьма обрушиться на доверенные мне Великие Дубы. Я продержусь столько, сколько будет в моих силах! Все погибнем, но не отступим; но вы то - придёте ли Вы?...
    Подпись: Воевода Трёх Великих Дубов, Вячеслав".
   
   Фёдор обратился к подбежавшему писцу.
   - Напиши, что армия, численностью в четыреста тысяч человек выходит сейчас же, и что через семь дней мы подойдём. Напиши, что все эти люди надеются и на них, защитников дубов. Конечно, они об этом знают, но всё равно - напиши. Когда прочтут - это их ещё больше воодушевит. Но тяжело же им придётся. Целую неделю против этой тьмы держаться.
   После этого он кликнул воеводу, сказал, чтобы разносили приказ сворачивать лагерь, выходить в поход. Воевода Гавриил - пожилой, широкоплечий, украшенный несколькими шрамами, верный государеву закону человек, молча кивнул, и тут же повернулся, пошёл отдавать эту команду вестовым, а уж они побежали по лагерю - разносили весть.
   Люди сразу поднимались, и, подвластные командирам своих полков, строились в колоны, и быстро, но не путаясь, шли в лагерь, где в короткое время должны были собрать своё вооружение, пожитки, построиться, и выступать.
   Собирались и родственники Василия, слуги убирали в палатки их роскошные шатры.
   Юный Встеслав, у которого и сейчас все мысли вихрились вокруг короны, метнул яростный взгляд на Ваню, и воскликнул запальчиво:
   - Государь то совсем мальчишка, как же он нами управлять то будет?
   Ваня смерил Встеслава презрительным взглядом и обратился к Федору:
   - Я полечу впереди войска на Ветрице
   - Воля ваша, - кивнул Окомир
   Ваня кивнул, и поспешил к Ветрице. Вскочил на неё, крикнул:
    - Неси меня, чтобы все видели!
   Ветрица взлетела, закружила над полями, над Ологой, однако не отдалялось от войска на такое расстояние, чтобы её совсем не было видно
   И в это время произошло вот что: из лесов поднялись, и теперь слетались призрачные лесные духи: сирены, феи, даже души деревьев.
   Всё это колдовское воинство, закручивалось плавными, густыми потоками, а дальше - складывалось в облако, границы которого были очень призрачны.
   Облако летело перед войском, а рядом с ним парила Ветрица. Зачарованное этим зрелищем, в молчании, двигалось народной войско (государева дружина составляла совсем незначительную его часть).
   Ваня видел две реки: Ологу; и людскую реку...
   
   * * *
   
   Не за семь - за пять дней смогла подойти четырёхсотысячная народная армия к Великим дубам. Шагали не жалея сил, а вид героя и их ногового правителя Вани, который парил перед ними на Ветрице, придавал им этих сил.
   Ваню отсюда будем называть уже более взрослым именем Иван, так как именно Иваном, а не Ваней поминали его в разговорах эти люди.
   Питались в основном теми запасами, которые везли на своих деревенских телегах, но некоторые ведь прибыли и без телег, загоняя своих лошадей, лишь бы только не опоздать - таких кормили с продуктового обоза, который двигался в центре человеческой реки.
   Причём ели на ходу - пищу развозили на стремительных, лёгких повозках, а люди всё шагали, всё ехали, считали минуты, вёрсты - уже в нетерпении ожидали, когда увидят Врага, когда ж смогут выплеснуть в сече все свои силы. Двигались не только под дневным светилом, но и в ночи, под звездами, да под кровавой, в ужасе на них глядящей Луною. Двигались часов до двух, а то и до трёх ночи, и только там останавливались на короткий привал.
   Но даже и после проведённого в неустанном движении дня, тяжело им было забыться сном, ведь с каждой ночью усиливалось багровое зарево. Зарево это перекидывалось через весь южный небосклон, и зловеще пульсировало; пожирая звёзды, забиралось всё выше.
   Они знали, что там, на юге идут тяжелые бои - те бои, которых, в общем-то, и не должно было быть, потому что не столь уж многочисленные защитники границ просто не могли противостоять той мощи, которую обрушил на них Кощей.
   Однако, они ещё держались; проявляли чудеса мужества, гибли, но всё же кто-то израненный, окровавленный, обожжённый, всё ещё оставался и сражался против вражьих полчищ. И всё полыхало это кровавое зарево...
   Уже к вечеру третьего дня стали видны дымовые горы. Это были тёмные, слитые из, как казалось, недвижимых клубов исполины.
   Тогда горестный вздох вырвался у многих:
   - Наши степи горят!..
   И тогда ещё прибавили шагу. Теперь продвигались едва ли не бегом. Могло бы показаться удивительным, что такой многочисленный поток пребывает в такой слаженности, что нигде не происходит никакой давки. Но на самом деле ничего удивительного в этом не было, ведь, объединенные общей целью, они чувствовали себя единым организмом...
   Вечером четвёртого дня они увидели кроны великих дубов - эти величественные лиственные горы были теперь со всех сторон объяты дымовыми клубами, а на их фоне кружили змеи - с такого расстояния они представлялись лишь незначительными крапинками, но всё равно чувствовалась их мощь.
   А когда в перекатывающихся сполохами небесах проступили первые звёзды, увидели одного из змеев и вблизи. Он, стремительный, из мрака сотканный, нёсся над Оложскими водами, а подобные огневым озёрам глаза его в ярости уставились на войско.
   Вдруг, с тяжёлым, грохочущим звуком он рассёк своими массивными крыльями воздух, развернулся своим массивным телом, выгнул шею и плеснул двумя плотными огневыми колоннами в Оложские воды; раздался грохот, и стремительно, клубясь, расползаясь во все стороны и вверх, взвились облака пара. Змея не стало видно, но вскоре разразился его вопль, клубы пара разорвались, и он выметнулся - стремительный, неукротимый, устремился на войско. Три его головы вновь изогнулись - и, не успел никто опомниться, как новые, ослепительно зияющие огневые колоны ворвались уже прямо в обоз. Сразу с десяток телег были поглощено в клокочущий, землю прожигающий пламень, кто-то сгорел сразу, кто-то, обожжённый, ослепший, валялся на земле, вопил.
   И тут загремели команды:
   - Лучники!.. К бою!..
   И эти люди, которые конечно, были перепуганы появлением столь грозного чудища; в кратчайшее время смогли построиться, и уже натянули луки, целясь, как их и учили, либо в глаза змея, либо в среднюю часть изгибистых шей, которые не были защищены такой же непробиваемой бронёй, как остальные тела. И вот уже взвились, устремились в змея сотни стрел - большинство, конечно, отскочили от брони, но некоторые всё ж вонзились, и этого было достаточно - не ожидал такого отпора змей! Он то думал, что народная армия неорганизованна, и что он сумеет устроить большую сумятицу, многих пожечь, а потом и награду от Кощея получить - не тут то было! Теперь, израненный, жалобно вопящий, беспорядочно брызгающий во все стороны огневыми космами, он взмыл в поднебесье, устремился к югу, где клубилось, пылало огневыми сполохами да кровавыми зарницами, зловещее сияние.
   Пусть змей чувствовал себя посрамлённым - всё ж ему удалось наполнить сердца идущих мрачностью. Ведь именно теперь ужасы войны раскрылись перед ними - прежде они и представить не могли, как это - видеть своих близких мёртвыми, изуродованными, а вот они - обожжённые тела, некоторые ещё живы, но лучше б, право, были мертвы - так нестерпимы их безумные вопли...
   Войско остановилось лишь ненадолго, и сразу ж затем продолжило движенье - идущие были мрачны и суровы, кроваво-огневое зарево перекатывалось по их бородатым лицам, мерцало в глазах.
   А потом кто-то воскликнул:
   - Смотрите - степь горит!..
   Да - степь горела. Волны пламени, бурля, хрипло крича, жадно пожирали подсушенные последними жаркими деньками травы. Пламень этот уходил вдаль, виден был и на противоположном брегу Ологи, и везде продвигался к северу, оставлял за собою чёрную, мерцающую углями землю.
   Столбы пламени смыкались впереди колонны над дорогой, надвигались, и, казалось: не избежать ожогов, а то и гибели многих людей.
   Вот тогда пришли на помощь те духи лесов, которые все эти дни медленно парили пред войском - сейчас их изумрудный свет стал меркнуть, полниться тьмой. И вот уже заклубилась дождевая туча; она разрослась, нависла над передними рядами, из глубин её начали выступать призрачные лики, глотки их раскрывались, и выплёскивались оттуда плотные, холодные потоки воды. Пламень неохотно, со злобным шипеньем, плюясь паром всё ж прибивался к земле, но тут дождь ещё усилился - перерос уже в сильный ливень (разве что молний не было) - пламень по сторонам дороги был побеждён, и войско прошло, оставив огневую стену за спиною.
   Но всё равно от выжженной степи подымался такой жар, что многим казалось, будто пламень всё ж объял их, шли стиснув зубы, кто-то и стенал, по лицам катился пот, а кони храпели, вставали на дыбы, и, если бы не усилия их хозяев - непременно бы уже разбежались в разные стороны.
   Таким образом, шагали около часа, но там у многих начинала кружиться голова, подкашивались ноги - воздух был выжжен, его не хватало. Тогда была отдана команда всем развернуться, подойти к Оложским водам, и это было исполнено - они окунали свои раскалённые тела в блаженную прохладу, и чувствовали, как она придаёт им сил, ласкает их. Только, кажется, они окунулись, как уже новая команда, продолжать движение гремит - и они вновь выходят в жар, в духоту, и вновь шагают навстречу зареву.
   О том, чтобы остановиться на ночлег не могло быть и речи, и не только из-за жара, но и из-за вида дубов-великанов, от подножий который вздымался дым, от вида кружащих на их фоне многочисленных змеев, да ещё от тех мёртвых, сожжённых поселений, мимо которых они проходили.
   
    * * *
   
   До самого рассвета продвигалось войско. Но вот наступило утро.
   Солнца они и не увидели - просто контраст меж тёмными и кровавыми тонами, которые в основном наполняли степь, сделался ещё более отчётливым, и разве что облако лесных духов, да неустанно парившая в небе Ветрица, с Иваном, сияли прежними, живыми цветами.
   Впереди, в клубящихся дымовых вихрях, угадывалось постоянное передвиженье чего-то живого.
   Подчиняясь командам, люди в молчании останавливались; ложились в телегах, или ж прямо на потемневшей земле. Вокруг проносились наполненные пеплом вихри, но на вихри эти никто уже не обращал внимания; все ведали, что эта остановка последняя, и совсем уже скоро разразится та битва, из которой мало кто выйдет живым...
   Расставили главные шатры, и к центральному, расшитому изображеньями Солнца и Луны спустила Ивана Ветрица.
   Вскоре он уже ступил на землю, где к нему подошёл Фёдор и проговорил:
   - Сейчас военный совет будет...
   И все они: и десятитысячники, и воеводы, а также и те знатные люди, претендовавшие на корону, без которых, к сожалению, не мог обойтись этот совет, прошли в шатёр Фёдора. Там ожидал их широкий и длинный стол, на котором расставлены были некоторые, не слишком многочисленные кушанья; слуги рассадили всех на уготовленные им места, во главе же стола сидел Иван, по правую руку от него - Фёдор, а по левую - Гавриил, воевода. Первым поднялся Фёдор, молвил:
   - Уже совсем скоро грянет битва, а потому не станем терять времени на пустые разговоры - сразу перейдём к делу. Нам удалось узнать, о том, каково построение Кощеевых войск, и помогла нам в этом птица Гамаюн...
   - Гамаюн! - презрительно фыркнул тот юный Встеслав. - Можно ли доверять какому-то гамаюну, когда эта птица...
   Но тут перегораживающая шатёр портера подалась в сторону, и раздался новый голос - это был женский, печальный голос:
   - Что же, Гамаюн?.. Ты хочешь сказать - тоже нечистая сила, да может и в Кощеевом услужении?
   Все повернулись, некоторые и привстали; в изумлении глядели на вошедшую фигуру - это была птица гамаюн, какой они знали её по старым преданиям, да по картинкам в книжках: птица почти человеческого роста, с перьями удивительной красоты.
   И у птицы этой был девичий лик с огромными, похожими на озёра раскалённых слёз очами; кожа имела тот синевато-восковый оттенок, который характерен скорее ликам мёртвых; ведь не даром говаривали, что гамаюны были в родстве с ириями, которые переносили души на край земли, в блаженную землю навсегда ушедших...
   - Легко же вам говорить так, ничего не зная... - говорила эта удивительная птица. - А, между тем, многие мои сёстры погибли - были разодраны демонами, сожжены змеями... Мы никогда не служили злу ...
   Никто не смел возражать - даже и пылкий Встеслав, который вначале вскочил, теперь уселся на место, и глядел на гамаюна. Ну а чудо-птица продолжала:
   - Впереди войска Кощеева будут шагать великаны. Пожалуй, кроме демонов и змеев, они самые опасные ваши противники. Да будет вам известно, что под наружной бронею находятся сцепленные меж собою тела Кощеевых рабов, подвластные единой тёмной воле, они приводят в движенье всю громаду. Можно сказать, что - это ходящие, железные крепости; в них множество бойниц, из которых сотни стрелков будут пускать ядовитые стрелы. Громады будут двигаться на таком расстоянии друг от друга, что всё пространство меж ними будет простреливаться. Не трудно догадаться, к каким катастрофическим потерям это приведёт, если учесть, что наши воины со своими клинками ничего против этой брони сделать не смогут...
   - Да, да - я помню... - проговорил Иван. - Когда я был в Подземном царстве, то видел, как молты ковали все эти щиты, пластины - для нормального человека они были слишком велики...
   - А на каждого из таких великанов ушли тысячи и тысячи таких щитов. - подтвердила Гамаюн. - За великанами будут нестись змеи, испепелять тех, кто ещё выживет; ну а уж следом будут вышагивать колонны чертей, добивать последних. Основное я сообщила, теперь вы будете обсуждать, и, ежели мне не доверяете - скажите - я оставлю вас...
   - Нет, что Вы! - спешил её заверить Фёдор - он поднялся с места, и склонил пред дивной птицей голову. - ...Я прошу прощенья за горячность некоторых. Конечно же, ни о каком недоверии не может быть и речи. И мы очень надеемся, что вы не станете держать на нас обиды, и ещё поможете советом...
   Гамаюн осталась, и началось обсуждение. Многие голоса предлагали разные планы, как остановить великанов - большинство из них были совершенно неосуществимы, некоторые обсуждались подробнее, но тоже, в конце концов, отвергались.
   И вот кто-то (в общем пылу, никто и не заметил, кто именно), проговорил:
    - А если выкопать ров, достаточно глубокий и широкий, чтобы, оступившись за него, они и повалились...
   Тут же множество голосов подхватили, усердно обсуждая - это предложение. Оказалось, что - это хорошая идея. Ведь, если великаны упадут, то уже не смогут подняться. Тут же было добавлено и то, что ров необходимо прикрыть сверху, чтобы его не заметили, не попытались обойти раньше срока. Ещё шумели, обсуждали какие-то детали.
   В это время Фёдор склонился к Ивану, который так и сидел - недвижимый, мрачный, глядел в одну точку пред собою - первый советник прошептал ему:
   Вы должны проявлять побольше деловитости, командовать. Они должны привыкать к вам, как к государю, которому надобно подчиняться и уважать. Вот сейчас вам следует указать, что к задуманному предстоит приступать в течении ближайших трёх-четырёх часов, так как битва разразиться уже на следующем рассвете. Ну же - действуйте, государь...
   И тогда Иван поднялся, начал говорить негромким, трагичным голосом. Некоторые смолкли, некоторые, намеренно не обращая на него внимания, продолжали свои споры.
   - Тихо же! Государь говорит! - взревел Гавриил-воевода, и с такой силищей треснул по столу, что стоящая на нём посуда подскочила.
   В наступившей тиши, Иван поведал, что, к задуманному надо приступать в скорейшем времени, и что для опорных столбов придётся, по-видимому, переломать большую часть телег. Большинством это предложение было принято, но некоторые, которые всё никак не могли смириться, что ими управляет крестьянский сын, настойчиво, с жаром ввязались в спор, причём те доводы, которые они приводили, были совсем не убедительны. Гавриил сверкнул на них гневными очами, и хотел уж было крикнуть, но Фёдор жестом остановил его, сам поднялся, и проговорил спокойным голосом:
   Итак, дело это уже решённое. Я не думаю, что нам удастся придумать что-нибудь лучшее. Пусть люди отдыхают, отсыпаются ещё два часа, потом начинаем будить - на рытьё, на строительство навесов понадобиться каждый второй. Да - знаю - это двести тысяч, но и протяжность рва должна быть не менее пяти вёрст - от Оложского берега, и в степную глубь. Всё рытьё должно занять пять-шесть часов; поделите это время на два, и пусть вторую половину на рытьё заступят оставшиеся двести тысяч. И ещё одно должно быть устроено - всё это рытьё должно быть скрыто от сотен, а то и тысяч зорких, следящих за каждым нашим движением глаз.
   Гамаюн молвила:
   - Это можно устроить. Духи лесов помогут вам. Я сейчас же лечу к ним...
   Гамаюн проследовала к выходу - перед ней сам собой распахнулся полог, и она, взмахнув крыльями, стремительно вознеслась в тёмно-кровавое марево...
   
    * * *
   
   Когда, спустя три часа, принялись будить людей, то уже начали сгущаться ранние, словно ноябрьские сумерки, только вот температура была отнюдь не ноябрьской - было очень жарко, воздух был сухой, его катастрофически не хватало.
   Очень часто налетали мертвенные, пустынные порывы с юга, и, верно, люди давно бы уже повалились бы без чувств, задохнулись, если бы в противоборство с ними не вступали иные, подымающиеся от Ологи порывы живительные порывы ветра...
   Природа уже сделала за них часть работы: подбираясь к высокому Оложскому берегу, рассекал степь довольно глубокий овраг. Конечно требовалось и расширить и углубить его раза в два.
   Копали и лопатами и клинками, сгружали на щиты, относили в сторону - споро двигалась работа. За два часа двести тысяч человек расширили и углубили овраг на протяжении пяти вёрст, а за два последующих часа, иные двести тысяч человек, под руководством плотников разбивали, распиливали телеги, сооружали деревянные конструкции, которые ставились на дне оврага, сверху клались ткани, и уж на них засыпалась прежде срытая земля. А летящий пепел, тут же присыпал, пропитывал её, так что не знающий человек прошёлся бы по этому месту, и не догадался, что под ним - пятнадцатиметровая, смертоносная глубина. По настилу могла проскакать и конница, но под тяжестью железных великанов он должен был проломиться.
   Конечно, все эти приготовления были бы сразу замечены, налетели бы змеи, но духи лесов ещё раз помогли людям. Изумрудное облако спустилось с небес, и окружило овраг непроницаемым куполом...
   
    * * *
   
   Наступил рассвет, который выдался ещё более мрачным, нежели предыдущий.
   Змеи и демоны отступили от дубов-великанов, которые они тщетно осаждали все предыдущие дни (надо сказать, что дубы, и особенно их кроны, порядком были изранены).
   И теперь на юге, от горизонта к горизонту, вздымалась чернейшая дымовая стена; временами из глубин этой стены пробивались ослепительно-яркие кровавые всполохи - казалось, будто готовится там некое адское, готовое всех их поглотить варево...
   Меж тем, в Русском лагере будили, подымали всё четырёхсоттысячное войско. Подымали без лишнего шума - не трубили трубачи, не били барабанщики - просто ходили, расталкивали спящих...
   Хотя, впрочем, и расталкивать не приходилось - стоило только коснуться, как люди подымались, а дальше - строились в колонны, шли вперёд, становились в большие отряды, делали переклички. Каких-либо посторонних разговоров не было - они глядели вперёд, во тьму.
   Среди этих четырёхсот тысяч стояла и Марья - она подошла к одному из полков лучников, её заметили, и, принимая за юношу, начали расспрашивать, откуда он.
   Марья постаралась объяснить, что, мол, отбилась от своего отряда, и не может его найти (не могла же она сказать прямо, что ушла от Яблоневских, потому что опасалась, что они не пустят её в битву). И эти лучники приняли Марью.
   Этот отряд лучников стоял на возвышенности, так что видна была и значительная часть четырёхсоттысячной армии. В иное время могло бы показаться, что никакая сила не сможет им противостоять. Однако теперь, глядя на плотную клубящуюся тьму, которая, пожирая небо, надвигалась со стороны Кощеева стана; вздымалась на вёрсты верх, на тьму из которой вырывались десятки змеев - эта, собранная со всей земли русской армия, представлялась не такой уж и могучей...
   Постепенно движение всёпожирающей тёмной стены ускорялос, а вместе с тем и ветер - раскалённый, выжженный, вызывающий горький, затяжной кашель, усиливался, хлестал по лицам, пытался согнуть, на колени поставить.
   Под действием этого ветра, взвились, собрались в подобие призрачных волчьих стай многочисленные залежи пепла, и вот уже несутся, выпирая призрачными клыками - вот уже налетели на передние ряды, и так силён был этот удар, что воины пошатнулись - некоторые не выдержали жара, со стоном выронили своё оружие, закрыли ладонями лица.
   Раскалённый пустынный ветер нёсся беспрерывной, плотной массой, всё крепчал.
   Клубящаяся стена спустя несколько минут, уже должна была поглотить народную армию.
   Но тут раздались торжествующие голоса:
   - Глядите, - вот он!
   Это был сотканный из солнечного света всадник. Размерами он превосходил дубы великаны. Наибольшую плотность сияние достигало в его копье, которое вытягивалось на несколько вёрст. Конь, в каждом движении своём, переливался могучими, из света сотканными мускулами.
   Стоявший рядом с Марьей пожилой лучник проговорил:
   - А вот и сам Святогор - величайший наш богатырь, Сын Весны. Ну, теперь он с Кощеем схватится. Получит же Кощей сполна...
   Тот жгучий ветер пустыни резко оборвался - стена мрака, по которой уже бегали золотистые блики, замерла в нерешительности, ну а в следующее мгновенье Святогор уже налетел, вонзил во тьму своё копьё.
   Мрак метнулся на своего противника массой из бессчётного множества острейших кровавых копий. Меж этими копьями выпирали клыкастые морды, и было их такое множество, что, казалось - поглотят они Святогора.
   Вал мрака выгнулся над светоносным богатырём, яростно вопя, обрушился, захлестнул его - в какое-то ужасное мгновенье не было ничего кроме мрака - весь мир померк, и всё казалось потерянным, проигранным.
   Но вот из марева выплеснулись лучи, марево стало раздираться, из него сотни солнечных очей выплёскивались. Но тут это задёргивалось вновь, и видно было, как там схлёстываются, сплетаются меж собой фигуры из тьмы, да из света сотканные - одни жуткие, другие прекрасные - они беспрерывно погибали, беспрерывно возрождались.
   Переплётённая в титанической борьбе стена тьмы и света отрывалась от земли, и, в конце концов, разлилась многовёрстным куполом, под которым и протекало всё дальнейшее сраженье на земле.
   Там, в небесах, сражались два божества. Там всё кипело, выплёскивалось клыкастыми или светоносными клубами, беспрерывно било сотнями молний - то кровавыми, то огненными, то золотистыми.
   Как только стена мрака поднялась видны стали железные великаны, которые до этого вышагивали под её прикрытием. В каждом было по меньшей мере, триста метров роста; каждый был вооружён двухсотметровым клинком. Несмотря на свои размеры, они отнюдь не были медлительными, неуклюжими - весьма резво вздымались их шипастые ноги, и, сотрясая землю, делали следующий шаг, переносящий их много вперёд - едва ли даже самый резвый конь смог бы угнаться за этими исполинами. Они были выстроены в ровную стену, и меж каждым исполином было не более трёхсот человеческих шагов. Всего насчитали двадцать фигур. Каждый шаг был чётко выверен - двадцать многотонных стоп в одно и тоже мгновенье впивались в землю, и, чем ближе они приближались, тем сложнее становилось устоять на ногах - земля так и передёргивалась, а по Ологе ходили весьма высокие волны.
   Пятнадцать из двадцати великанов одновременно наступили на деревянный настил, и настил не выдержал, проломился - исполинские фигуры передёрнулись, рванули немного вниз - потом ещё один рывок вперёд (видно сидевших в них Кощеевы слуги так и не поняли, что произошло).
   Великаны рухнули, и содрогнулась земля, и разошлись от мест их падения широкие трещины; от страшного этого удара железные щиты прогнулись.
   Из оставшихся пятерых великанов двое на мгновенье замерли, потом всё же сделали пару шагов вперёд, тоже провалились, тоже начали падать. Ещё два, увидев страшную их участь, развернулись и... шагнули друг к другу, столкнулись и тоже начали падать. Ну а последний великан, сделал несколько шагов назад, там развернулся, огромными своими шажищами отошёл вёрст на семь к востоку - туда, где уже не было никакого оврага.
   Даже и один такой исполин был грозным противником, и много бед должен был принести русскому войску - он надвигался с востока, ну а с юга неслись стаи грифонов, змеев, демонов.
   Ежели против грифонов и змеев ещё могли помочь стрелы, то демонам даже и самые меткие стрелы были совсем не страшны. На демонов метнулось изумрудное облако лесных духов. Ужасны были в своём гневе лесные божества - они сверкали сотнями призрачных клинков и копий; они обращались птицами, которые каждым взмахом крыльев выпускали множество стремительных, точно бьющих в цель световых перьев.
   Но вот несётся ровный, словно из гранита отточенный вал огнедышащих змеев. Их было не менее двух сотен. По всей линии фронта стремительно надвигались они - сначала было на высоте в несколько сот метров, но вот стали снижаться.
   Лучники! Готовьтесь! Цельтесь! Стрелы П-У-У-С-К-А-А-А-Й-Й!!!!!
   В одно мгновенье, навстречу надвигающейся грозной змеиной армаде рванулись несколько тысяч стрел.
   На каждого змея вырвалось по целому железному облаку - они быстро выгнули свои головы, дыхнули пламенем, и большинство стрел было переплавлено.
   Однако, те, кто организовывал оборону, знали, что змеи именно так и поведут себя. Потому передние ряды, по команде пригнулись к земле, а стоявшие за ними неожиданно выплеснули ещё по одному железному облаку - этого змеи уже не ожидали - некоторые ещё успели изогнуться, подставить бронированные части своих тел, но всё ж многие стрелы вонзились - кому в глаза, кому в незащищённые части их шей. Такие израненные змеи теряли рассудок и уже ослепшие, бросались куда попадя, сшибались, переламывая кости с летящими рядом, метали во все стороны огневые столпы. Некоторые резко уходили в клокочущее небо, некоторые врезались в землю, пробуравливали в ней многометровые борозды, и раскалёнными вопящими горами врезались в ряды русских воинов - и тут многие люди были передавлены.
   Тому отряду лучников, в котором стояла Марья, надо было защищать сразу два больших отряда конников, стоявших, в ожидании атаки, у подножия холма. Все эти конники были беззащитны против несущегося с неба пламени - только на лучников была их надежда, и лучники не подводили. Они сбили ещё двух змеев, а третий, израненный, обезумевший схватился со своим сородичем, и, обдав его огневыми потоками, разорвался ослепительным, тяжко рухнувшей на землю лавовым потоком.
   Но это была только первая атака.
   Теперь все эти твари - змеи и грифоны, были разъярены таким ожесточённым, принёсшим им столь многочисленные потери сопротивлением. Стоявшим на холме лучникам казалось, что наибольший напор в этой новой атаке направлен именно на них. На самом же деле это было не так - ожесточённая атака разразилась на всей протяжности людских построений.
   На лучников нёсся большой (не менее десяти змеев) - отряд, а ещё налетали, вытягивали свои громадные когти, грифоны.
   Повинуясь командам, отряд развернулся в три стороны - Марье выпали змеи.
   Змеи, наученные первой атакой, не тратили весь пламень сразу, но поочередно какой-нибудь из голов плавили стрелы.
   Всё же некоторые стрелы находили цель, и один змей был сбит, но в целом положение складывалось катастрофичное - лучники должны были быть испепелены.
   И тут налетел Иван!
   
   Ветрица увёртывалась от змеевых тел, от крыльев, она проскальзывала вверх. Вот на Ивана понеслось оттопыренное, лавой наполненное брюхо, он, забыв об осторожности, привстал на спине Ветрицы, нанёс в это брюхо клинком удар - и удар был страшной силы - ведь они неслись навстречу друг другу!
   Ветрица успела увернуться в сторону, а вот Иван остался висеть, вцепившись в рукоять клинка, который на две трети вошёл-таки в это оттопыренное брюхо - и брюхо было пробито - под чудовищным давленьем расходилась броня, плотным фонтаном выплёскивалась лава. Змей пытался спастись, избавиться от переизбытка лавы - и вместе с воплем исходили из всех его трёх глоток огненные колонны, но было уже поздно - его вот-вот должно было разорвать.
   Только чудом лавовые брызги ещё не испепелили Ивана, но и без того жар был настолько велик, что уже почти ничего не видел. Вот один маленький брызг пал на плечо, стал прожигать плоть, до кости добрался - Иван заскрежетал зубами, извернулся, ногами упёрся в бронированную чешую змея, со всей сил оттолкнулся - раскалённый клинок был вырван - юноша полетел вниз.
   Змеи метались, сталкивались, а на них лился беспрерывный поток стрел. Огненные колонны скрещивались в воздухе. Один из змеев, уже порядком израненный, промелькнул рядом с падающим Иваном, а тот успел зацепиться за его шею, повис на ней; потом, цепляясь за роговые наросты, он кое-как смог приподняться. Клинок невыносимо жёг руку, но он не выпускал его - одной рукой он цеплялся за наросты, и всё выше и выше пробирался по змеевой шее.
   Тут этот змей полетел на холм, с которого навстречу ему неслись новые и новые стрелы. Одна из стрел пронзила ему глаз, но он продолжал своё стремительное движенье
   Иван, хватаясь за наросты, переметнулся в нижнюю, не защищённую часть шеи.
   Он повис на одной руке, второй же нанёс удар.
   Шея была перерублена, и несшийся по ней поток пламени оторвал, унёс далеко в сторону змееву голову. Иван понял, что сейчас будет раздавлен, испепелён, и разжал руку - полетел вниз, тут же ударился о землю, покатился.
   Ну а потерявший центральную голову змей, перевернулся в воздухе, - выпустил огневые струи куда-то вверх, и... всё ж таки врезался в ряды конников, которые стояли под холмом - кони обезумели от ужаса, метались в стороны... Под змеевой тушей многие были передавлены.
   Змей ещё бился, пускал из оставшихся голов лавовые потоки, но уже не в силах был подняться, и вскоре совсем замолк...
   Иван опёрся на раскалённый ещё клинок, поднялся и закричал:
   - Ветрица, где ты?! ВЕТРИЦА!!!
   Ветрица тоже искала своего наездника - она уже много опаснейших кругов очертила, и вот наконец увидела его, опустилась перед ним.
   Иван перебрался к ней на спину. Ветрица взмахнула крыльями, и взмыла туда, где по прежнему носились, массивные чёрные тени, где визжали стрелы...
   Примерно в это же время в двух верстах к востоку от этого холма последний из железных великанов достиг-таки ожидавших атаки русских рядов. Конечно же чётко выстроенные полки не могли сохранять порядка - вынуждены были разбегаться - и едва-едва не попадали под стремительные стопы. Однако не это было самым плохим - из сотен маленький бойниц в железной броне понеслись стрелы. Почти каждая стрела находила цель, и каждая была смазана ядом, который сразу же умерщвлял жертву. Русские несли значительные потери. Исполин, разрушая ряды, продолжал продвигаться к западу, к Оложскому берегу, но тут один из израненных, ослеплённых змеев метнулся на него, и на полной скорости врезался в грудь - там разорвался, и исполин переломился надвое - ноги по инерции сделали ещё несколько шагов, но, лишённые руководства головы - тоже повалились, прибавив ещё немного грохота, к царящему вокруг оглушительному действу...
   Итак, эта атака змеев и грифонов была отбита. Но не радость принесло это предводителям русского войска. Тяжело далась эта победа - ведь в нескольких местах змеям всё же удалось прорваться, и люди сотни, а то и тысячи погибли в их пламени! А сколько было передавлено, разорвано!.. Во многих местах зияли чёрные, выжженные бреши - их надо было смыкать, и их смыкали, но ведь это было страшное мученье - ступать по выжженной земле, где кое-где ещё оставались почти бесформенные, насквозь прожжённые тела...
   А впереди ещё была самая страшная часть битвы - сеча с чертями, с пиратами, с дикарями. Они подступали всё это время - просто захваченные схваткой со змеями люди не замечали этого - теперь увидели - эта мускулистая, выпирающая вперёд трезубцами стена находилась уже не далее как в полуверсте от них. Там били барабана, там бессчётные тысячи ног чеканили шаг - всем казалось, что численность противника значительно превышает их собственную - и, действительно, как потом было подсчитано - в полтора раза Кощеевы войска превосходили армию руссов...
   И вскоре прозвучала команда: "В-П-Е-Р-Ё-Д!!!"
   Сотни голосов подхватили этот крик в разный частях русского войска, а потом уже закричали все. Несколько сот тысяч человек из всех сил кричало. Это был беспрерывный, на пределе слышимости, разрывающий воздух: "А-А-А-А- А!!!".
   Вперёд вырвалась конница, за ними поспешала пехота.
   Конница насчитывала семьдесят тысяч единиц - и эта стена, закованных в броню, могучих мужей растянулась по всей линии наступления - они нетерпеливо размахивали клинками. А позади спешным шагом шли лучники, повинуясь указаниям своих командиров, на определённую высоту подымали свои луки, запускали сонмы стрел, которые прямо с неба валились на головы подошедших уже совсем близко чертей. Те тоже не остались в долгу: по команде взвились трубки - метнулась свора отравленных стрел, за нею - ещё и ещё... Некоторые стрелы находили лазейку в броне надвигающихся всадников - и те падали, доставалось и коням, но они, могучие, ещё продолжали скакать, и врезались, в рогатые ряды.
   Ужасное, на несколько вёрст растянувшееся, столкновение!
   На всёй этой протяжности несколько рядов всадников врезались в кажущиеся нескончаемыми ряды чертей - и шестьдесят тысяч клинков одновременно обрушились, рассекли рогатые головы! Ещё неведомо сколько тысяч трезубцев ударили в броню русских, и, несмотря на то, что это была добротная броня, особенно сильные удары пробивали её (ведь черти многие часы затачивали свои орудия!). Некоторые всадники были выбиты из сёдел - те, кто находил в себе силы, подымались, продолжали биться, иные же, оглушённые ударами, так и оставались - их затаптывали.
   Каждого из всадников окружило по несколько чертей - замахивались своими трезубцами... А ведь многие из них не разу прежде даже и в битве то не бывали!.. Как могли часто наносили удары - били из всех сил - уже раненные - всё же наносили они эти, новые и новые удары...
    А в это время подоспела пехота - наиболее многочисленные ряды, и вот тут сражение достигло наивысшей, пронзительной своей точки.
   Десятки тысяч мечей, трезубцев и клыков разрывали плоть, кровь лилась из тысяч ран, целые кровавые потоки текли по земле и в этих потоках смешалась кровь и русских и Кощеевых слуг. Тела падали на землю, и их затаптывала толпа, ибо никто не мог остановиться, ибо не было уже ни в том ни другом войске отдельных людей или чертей, остались только две противоборствующие стихии.
   Трехглавые змеи закружили над войском росичей, они поливали их огнем из своих глоток, а на встречу им неслись стрелы.
   Вот откуда то прорвалась свора демонов, а навстречу им уже метнулись духи лесов. Они словно изумрудные стрелы, запущенные сокрытыми за бурлящими тучами великанами, врезались в демонов, окружили, обвили их, и в воздухе завязалась битва не менее яростная чем на земле....
   А на земле творилось сущее безумие - тысячи уже были мертвы, но большинство еще сражалось. Бураны, валы, ощетинившиеся копьями, мечами и острыми клыками сталкивались меж собой, сталь резала плоть, валы истекая кровью, кричали в агонии и вклинивались друг в друга. Ничто уже не могло остановить две реки - над ними не были властны командиры. И небо, отражая происходящее на земле, грохотало, плевалось молниями, ветер ревел мириадами израненных зверей, ослепительные разряды озаряли поле...
   
    * * *
   
    Когда поблизости упал змей, и нахлынула волна жара, Марья потеряла сознание. А потом очнулась, побрела куда-то...
   И услышала стон:
   - Сестричка, помоги мне...
   Она склонилась, увидела юношу, лицо которого было совершенно белым, а грудь рассечена страшным ударом.
   Она подхватила его под плечи, и очень осторожно, стараясь как-нибудь ненароком не причинить боли, начала оттаскивать. А ему уже почти и не было больно - слишком много крови он потерял - среди всего этого грохота да рёва, среди багровых вспышек он видел только одно личико, он вглядывался в это личико с любовью, и шептал:
   Сестричка, милая... ты только не дай мне умереть... Жить так хочу...
   Всё будет хорошо... - говорила Марья. - Ты только потерпи, родненький. Вот доберёмся до берега Ологи, там тебе и полегчает. Она, матушка, сил тебе придаст, излечит. Ты ещё долго будешь жить, и много славных дел совершишь...
   Ей было тяжело, руки, да и всё тело ломило - ведь юноша ничем не мог помочь ей - он не мог пошевелиться, тело его онемело, налилось тяжестью. Марья старалась ничем не выдавать как устала, что задыхается, она даже и улыбалась ему, и подбадривала ласковыми словами...
   Всё имеет своё окончание, и вот осталась позади эта мука, и она оказалась возле вод, которые простирались почти до самого горизонта, и по которым перекатывались багровые сполохи - и всё ж, относительно поля битвы, здесь было и благодатно, и прохладно, и спокойно; Марьюшка оставила юношу, а сама бросилась к водам, нагнулась над ними, зачерпнула ладонями, потом вернулась, осторожно полила на его лик. Он едва приметно вздрогнул, а потом, когда она смочила его губы, зашептал:
   Ты только не оставляй меня больше... Будь рядом...
   Да, конечно, я не отойду. Не волнуйся, пожалуйста... Всё будет хорошо...
   Она склонилась над ним, и действительно больше не отходила.
   
    * * *
   
   Русичи, которые ещё совсем недавно и не ведали, что такое битва - теперь были могучими в своей дикой, разбуженной злобе бойцами. Сейчас их жизнь была вывернута, и они ненавидели разрушителей этой жизни, убийц близких, и в страшной рубке гибли сотнями, тысячами, а всё ж медленно, шаг за шагом, оттесняли врагов к югу.
   Вот достигли прикрытого досками рва, и там завязалось особо жестокое сраженье - там валы чертей, дикарей, пиратов, исполинских пауков, трёхглавых волков, не желали отступать - дрались с не меньшим ожесточением, нежели русские, и уже израненные, умирающие, продолжали наносить смертоносные удары.
   Наконец, на всей протяжности рва образовался такой вал из тел, что настил не выдержал, и проломился, унося за собой тысячи тел. На их головы тут же хлынули новые тела, затаптывали, и при этом всё прорывались вперёд. Жутко это было, но в несколько мгновений овраг наполнился телами, по которым, не в силах уже остановиться, неслись всё новые и новые.
   Незримая струна напряглась - вот-вот должна была лопнуть, и в зависимости от того, кто первым дрогнет - решится судьба сражения. Но струна ещё не рвалась, а всё вопила, всё истекала потоками крови, унося в каждое мгновенье тысячи жизней.
   В это время Иван увидел воистину достойного противника. То был огромный девятиглавый змей, любимец, выкормыш Кощея, целых сто метров было в его теле; а крылья подобны чёрнейшим тучам.
   С невероятным проворством метнулся он вниз, на русские ряды - навстречу ему устремились облака стрел, но он усиленно взмахивал крыльями, и от каждого взмаха эти острожальные облака переламывались, железным дожём опадали к земле. Потом все его девять глоток изогнулись, и испустили из себя девять колонн голубоватого пламени.
   Каждая из колонн в верхней части была не более трёх метров толщиною, но перед столкновением с землей они ужь в пятнадцатиметровые столбы, которые стремительно расплескивались в стороны, пожирали всех, кто попадался на пути. На земле клокотало огневое озеро.
   С одного этого налёта без всякого следа было изожжено несколько тысяч русских воинов. Вообще к этому времени от четырёхсот тысяч русичей осталась едва ли половина; Кощеевых рабов было перебито в два раза больше, но и их самих изначально было в два раза больше.
   Ряды русских дрогнули, и медленно-медленно стали отступать - пока это было очень медленное отступление, но вот-вот всё должно было переродиться в паническое бегство.
    Иван крикнул, указывая на девятиголового:
    - Вперёд!
   Стометровая громада уже сама неслась на Ивана. Девять голов вытянулись, метнули огненные столпы; Ветрица поднырнула вниз, понеслась навстречу змею. Со страшной скоростью неслась на Ивана раскалённая, исполинская гора. Он привстал на стременах, и, что было сил, рубанул по промелькнувшей шее - но та часть шеи, которая у иных змеев была не защищена, у этого чудища обросла броней - он весь покрыт был броневыми наростами.
   Клинок высек веер искр, и вылетел из Ивановых рук.
   Ветрица промелькнула возле выпученных глазищ центральной из девяти голов, и даже задела её своим крылом. Это была неслыханная дерзость! Змей метнулся следом, сам себя слепя выпустил несколько огненных колонн. Стрелой неслась Ветрица вверх, в клокочущие небеса.
   Поток встречного ветра был настолько силён, что Ивану все силы приходилось отдавать на то, чтобы удержаться. Вот прямо перед ними стала выпирать ослепительно сияющая золотая сфера. Ветрица рванулась в сторону, ну а змей не успел развернуть своего стометрового тела и был поглощён этим ненавистным ему светом - в мгновенье золотая сфера стала густо-кровавой, а затем разорвалась - бешено вопя, вырвался из неё стометровый змей. Теперь все его восемнадцать глаз сияли золотом - он ослеп, обезумел от боли.
   И, продолжая заходится воплем, от чёрным утёсов рухнул к земле.. Он пробил расщелину едва ли не в половину своего тела, и там наконец разорвался - это произошло в самой гуще Кощеева войска - на сотни метров окрест всё было изожжено. А потом поднялись густые клубы, попадавшие в которых страшно вопили и вскоре погибали от жара и удушья.
   И вот тут и лопнула струна! Кощеево войско побежало!..
   
    * * *
   
   В нескольких вёрстах вниз по течению Ологи, за дубами-великанами, стоял огромный тёмный флот. Из нескольких тысяч кораблей он состоял. Были и там просторные плоты, на которых перевозили железных великанов. Большая часть пиратов ушла в битву, некоторые конечно остались на охрану кораблей. Эти переходили по палубам, поглядывали в ту сторону, откуда неслась беспрерывная плотная стена воплей, да ярких вспышек, и всё приговаривали своими грубыми, похожими на беспрерывную ругань голосами, что конечно же победа будет Кощеевой, ну а русичи обречены. Их оставили охранять, но они не беспокоились, что кто- нибудь может на них напасть. Поглядывали они в сторону крепостей под дубами-великанами, но те крепости за пять дней осады были так искалечены, что удивительным бы показалось, если бы из-под этих дымящихся развалин смог выбраться хоть кто-нибудь. К тому же над головами кружили глазастые грифоны... в общем, эти пираты совсем ничего не боялись...
   А меж тем под их кораблями промелькнули стремительные тени; один из грифонов приметил их, но тревоги поднимать не стал - ему показалось, что - это рыбы. В действительности это были морские жители, - это был народ ауле. Верные слуги морского царя, ауле с давних пор были Кощеевыми противниками. Ведь и им не мало зла досталось от тёмного владыки - сколько яда было им слито в море, сколько ауле выловлено, да и замучено на потеху чертей иль пиратов!..
   Также как и у русалок, нижняя часть тела ауле представляла рыбий хвост, верхняя же имела человеческие черты, однако, в отличие от русалок, чешуя была и на их лицах, к тому же среди них были и мужчины и женщины.
   У ауле не было лёгких, однако, они были настолько выносливы, что и по пять, а в исключительных случаях и по десять минут могли находиться на воздухе. Пальцы их были соединены перепонками, и имели огромнейшую силу.
   В устье Ологи заплыло несколько сот этих созданий. Каждый из ауле выбрал какой-нибудь корабль, и теперь, цепляясь за мельчайшие выступы на бортах, карабкались вверх. Они цеплялись лишь одной рукою, в другой же у них была зажата сфера, в которой переливался, извивался сотнями хвостиков зеленоватый пламень.
   Это был вогэл - зелёное пламя глубин. Кристаллы вогэла росли в глубинах подводных ущелий, в которые никогда проникает лучика солнца. У вогэл были корни, которые, уходили в те глубины, где вечно бурлит лава, и именно лаву перекачивали в себя дивные вогэл, медленно скапливалась она в глубинах кристаллов, пребывала там под огромным давлением, о котором вряд ли кто- нибудь заподозрил, глядя на их спокойный, плавно переливающийся свет. Вогэл был украшением подводных жилищ ауле. И, пожалуй, едва ли нашлась бы в подводном царствии такая сила, которая могла бы расщепить кристалл. Причиной такой прочности была солёная морская вода - попав же в пресные Оложские воды вогэлы стали терять свою прочность, а теперь, под действием воздуха, вот-вот готовы были разорваться, так что карабкающийся на палубе ауле очень рисковали...
   А потом их всё-таки заметил один грифонов! Он завопил, и, выпустив вперёд свои когти, бросился на одного из ауле, а тот уже достиг верхней кромки борта, и метнул вогэл на палубу! И в то же мгновенье ещё несколько зеленых, шипящих сфер переметнулись на пиратские палубы - ауле прыгали в воду, и стремительно уходя ко дну, устремлялись в родимое море. А наверху, над ними уже перекатывалось могучее пламя..
   Ударившись о палубы, вогэл сразу же разрывались, и та лава, которая скапливалась в них годами, разлеталась на - многие метры вокруг, переламывала мачты, въедалась в глубины кораблей до самого днища. Некоторые корабли сразу же обратились в пылающие факелы, на иные понеслись огненные бураны, и они занялись столь стремительные, что многие из бывших на них пиратов даже не успели понять, в чём дело, и броситься в спасительную воду.
   За несколько мгновений неистовый пламень сожрал большую часть Кощеева флота. Множество грифонов, которые рванулись за аулэ, не успели остановиться и врезались в этот кипящий пламень - ослепшие, обезумевшие от боли, пробивали корабельные палубы, и уже мёртвые, погружались в Оложские воды.
   Дрогнувшее после падения и чудовищного разрыва девятиглавого змея Кощеево войско, вдруг, сзади было захлёстнуто новым, сильнейшим сиянием - и без всяких команд они разворачивались, и видели, что их флот пылает.
   Началась Паника.
   Кощеевы слуги бросались назад, к пылающим кораблям - думали, что хоть что-то там ещё сохранится, что, тем, кто добежит первыми, ещё удастся уплыть.
   Особенно обезумели пауки, волки и всякие иные, неразумные твари - они бежали, и на бегу грызли тех, кто им попадался - и чертей, и пиратов. Те били трезубцами, клинками, но, израненные, падали, и их затаптывали до смерти.
   В спины отступающих летели скопища стрел, и теперь каждая стрела находила свою цель - враги гибли тысячами - всё поле было завалено кровоточащими телами...
   Но уже не осталось никаких пиратских кораблей - и они, вопя, бежали дальше, к самому морю.
   И уже у прибрежной полосы, где чёрные валы с остервенением вгрызались в гранит, вздымались каскадами свинцовых брызг, останки Кощеева войска развернулись, и приняли последний бой. Река русских накатывалась на них безудержными волнами - враги были обречены, они это понимали, и дрались со звериным остервенением. Многие сыны земли русской полегли на этом берегу...
   После того как очевидной стала победа русских, принялось разрастаться золотистое сияние в небе.
   И, когда на морском берегу остались лишь несколько сот Кощеевых рабов (и это из нескольких сот тысяч!) - всё уже было залито златистым сиянием. И тогда эти последние сотни бросили окровавленное оружие, и пали пред русскими на колени - они молили о пощаде. Они мало надеялись на пощаду - уж слишком грозны были лики русских. Но вот гнев этот схлынул - словно бы ещё одна струна была оборвана, и им была дана пощада. Их потом проводили к южным Кинидийским границам и отпустили...
   
   * * *
   
   Наступили сумерки. Это были величественные в своей спокойной, величественной красе сумерки.
   На востоке и в зените уже проступили первые звёзды, а закат всё ещё сиял. С востока двигался ветер - с седых склонов Кинидийских гор нёс он живительную прохладу, обвивал и людей, и степь.
   В небесах сиял костёр заката, на земле люди складывали иной костёр.
   При последней атаке, Кощеевым демонам удалось переломить одну из самых больших ветвей дуба-великана. Она рухнула в Оложские воды, но недалеко уплыла - была вынесена на отмель у выхода в море. Прямо на отмели ветвь распилили, а потом уже переносили к центру поля. В одной этой ветви было столько же дерева, сколько в средних размерах роще...
   И постепенно вырастал курган, на котором потом уложены были все погибшие русские воины.
   Выжило двести тысяч - из них - сто тысяч тяжело раненых были отнесены в стороны. Каждому из оставшихся на ногах оставалось перенести к кургану по два тела, а то и меньше - ведь от многих ничего не осталось.
   И высилась над полем гора, в которой покоилось двести тысяч тел. А потом эту гору подожгли, и вынуждены были отойти на целую версту в сторону - настолько велик был исходящий от неё жар. Исполинские языки пламени выплёскивались сотни тысяч крупных искр которые взлетали выше крон дубов- великанов.
   Этот пламень виден был и в Белом граде, и по всей земле русский. И в этот час не было такого дома, на крыльцо которого не вышла бы женщина: мать, сестра или же жена. И по их щекам многих катились слёзы - они уже предчувствовали, что им больше не суждено увидеть своих близких.
   До самого утра вздымались к небесам огни великого костра; и в то время, когда недавние воины, а теперь просто люди, забыв об усталости, стояли и смотрели - духи лесов опустились на поле, они разлились по нему призрачными шатрами, и поднялись только на рассвете - и не осталось ни одного чёрта, ни одного пирата, ни одного паука, змея или грифона - лишь тёмное, от горизонта до горизонта простирающееся поле.
   Но, если припасть к земле - то можно было почувствовать едва приметный аромат - где-то там уже лежали семена, которые в следующем году должны были взойти травами и цветами...
   
   * * *
   
   Наступившее утро было таким ясным и свежим, что вчерашняя битва казалась дурным сном. Теперь на месте исполинского костра осталась лишь груда углей, которая ещё дышала таким жаром, что невозможно было к ней подойти ближе чем на сто метров.
   На Оложском берегу разложили раненых - ими занимались многочисленные лекаря. Юноша, которого вынесла Марья, получил, казалось бы, безнадёжную рану. Но он был жив - глаза его были слегка прикрыты, затуманены; а с губ срывалось хрипящее, холодное дыханье.
   Вот подошёл один из лекарей, осмотрел раны юноши, и, положив ладонь Марье на плечо, шепнул ей:
   Почти вся его кровь ушла, и он уходит...
   Возьмите мою кровь.
   Очень много крови потребуется.
   Возьмите у меня, сколько надо, хоть всю.
   Ты хрупкая такая, ты столько сил в этой битве потеряла... Ну хорошо, - раз ты жертвуешь...
   
   * * *
   
   В это же самое время были поставлены шатры знати, и в центральном из них, Солнцем и Луною расшитом, происходил пир. Конечно, главный пир - пир для всего народа должен был состояться в Белом граде - на этом же собрались только те командиры, которые присутствовали на совещании, перед битвой. Тогда их было около семидесяти; теперь - едва ли больше тридцати. И среди этих, выживших, не было ни одного, у кого не было бы ранений - ранения были большие и малые (совсем тяжело раненые были сейчас в госпитале на берегу Ологи). Лица многих из этих были рассечены; на многих тёмными наплывами застыла кровь. И всё же, несмотря на утомлённость - лица эти сияли.
   Самым мрачными за этом столом был Встеслав. Надо сказать, что в битве юнец отличился - показал себя бесстрашным героем. Лицо Встеслава было пересечёно глубоким шрамом, одежда разодрана и окровавлена - он метал яростные взгляды на Ивана, он скрежетал зубами - как же! - ведь он до последнего надеялся, что этот ненавистный ему погибнет, а нет же - сидит.
   Вдруг в палатку вошёл один тысячник, и, низко поклонившись, проговорил:
   - Государь, не вели казнить, вели слово молвить...
   Кстати, это выражение говорилось без всякого расчёта на то, что государь действительно может казнить за одно неожиданное вторжение - вряд ли бы кто потерпел эдакого деспота. Не ведомо было, откуда это выражение черпало истоки, но произносилась как присказка, могло бы замениться, и, например: "Доброго вам здравия". Иван молча кивнул, а тысячник говорил:
   - ...Среди тех пленников, которые сдались нам на берегу, есть один, который страстно желает с вами свидеться, слово вам какое-то молвить - говорит, что - это очень, очень важно... Мы его, конечно обыскали - никакого оружия не нашли, да только вот... - тысячник смущённо умолк.
   - Так что "только вот"? - разражёно и устало проскрежетал Иван.
   - Уродлив он больно. Быть может, прикажете подождать до окончания пира?
   - Ну уж уродств всяких мы вдоволь нагляделись! - проговорил Иван. - Нет, нет - уродствами нас не удивишь. Вели привести его, немедленно!..
   Тысячник отодвинул шатровый полог, махнул рукою. И тут двое воинов ввели создание, которое было настолько неправдоподобно уродливо, что, при взгляде на него даже возникало какое-то нездоровое любопытство, и уже сложно было оторваться - хотелось разглядывать его и разглядывать, постигать, как это ТАКОЕ могло появиться, и существовать и двигаться. Ни одной правильной черты, но всё вывернутое наизнанку, торчащий боком пулуметровый нос, одна, острая половина которого задиралась вверх, а другая, толстая, опадала книзу, и, аркой загибаясь, соединялось с нижней губой. Рот был выворочен набок - одна половина задиралась до уха, вторая - перескакивала на шею, изо рта этого, теснясь, выпирали клыки самых разных форм и размеров; один мутно красный глаз вылез на лоб, второй - где-то на носу... Одна рука свешивалась едва ли не до земли, вторая - ободранной культяпкой торчала из середины груди. Вот задвигался и потекли слова - тягучие, как поток расплавленного железа и такие же изжигающие:
   - Никто меня не признал?
   Некоторые из сидящих за столом вскочили, гневливо сверкнули главами на тысячника:
   - И зачем привели "ЭТО"?! Увидите прочь!..
   - Он очень настаивал - столь искренни его слова были, что я...
   - Я приказал его ввести! - грохнул чашей об стол Иван. - Кто тут против моего слова?!..
   - Ну, ежели вам так угодно... - вскочившие пожали плечами, и уселись на свои места.
   Ну а чудище с болью в голосе вещало:
    - Так, стало быть, не узнали меня? Не узнали?.. - долгая тяжёлая пауза, затем к Ивану обратился. - Ну а ты не признал ли...
   Иван, вскочил, сделал неуверенный шаг, замер. И воцарилась тогда в шатре тишина - все, безмолвные, забывшие и об выпивке и об кушаньях, глядели то на молодого государя, то на это чудище. А Иван сделал ещё один неуверенный шаг, он пристально вглядывался в это столь жуткое, столь непохожее на человека. И вновь задвигалась перекошенная, клыками выпирающая пасть:
   Я не умер тогда... Когда вы уже взмыли в воздух, я ещё продолжал жить... хотя и вряд ли то состояние можно назвать жизнью - это была запредельная, беспрерывная боль. Каждая частичка моего тела сливалось с призраком, который прежде скрывался под капюшоном. Помнишь его? Он нас к месту казни вёл. Кажется, беспрерывный вопль рвался из нас, но кругом было столько грохота, что этот вопль делался неслышным. Чтобы только избавиться от этой боли, мы бросились к воронке в центре зала - упасть, изгореть в одно мгновенье - это представлялось наивысшим блаженством. Но в это время сверху начала опадать эта лава. От её падения поверхность так передёрнулось, что нас метнуло прочь - в какой-то далёкий, перекошенный коридор, в котором мы и остались... А ведь самое страшное было ещё впереди - я должен был одержать победу над этой тварью... Наверное, вы не можете представить, что это значит - да?.. Я тоже не могу... Это непередаваемо словами, это невозможно вспомнить... Но всему наступает конец - вот и моя борьба закончилась. Очнулся в каком-то заброшенном, тёмном переходе, долго-долго выбирался; думал, что навсегда затерялся в этом мраке... Всё же выбрался, и... дальше шёл по большому мосту над Огненным морем. Потом присоединился к Кощеевому войску. Никто даже не стал спрашивать, кто я, и откуда, и зачем - я ведь невероятно уродлив, а у них - чем уродливее, тем лучше. Ну, а о дальнейшем уже, по-моему, не так сложно догадаться... И вот я здесь...
   Володя... - прошептал Иван.
   Да - это действительно я.
   Володя, ведь ты... Ты достоин высочайших наград.
   Действительно, я достоин высочайших наград, и именно за ними я и пробивался. Я пережил больше твоего, Ваня...
   И тут вскочил Встеслав, он криво усмехался, и выкрикивал:
   Да, да - уж кто-кто, а не Ванька, крестьянский сын, выскочка на троне сидеть должен. Даже это чудище больше такой чести достойно!..
   Иван резко развернулся, шагнул к Встеславу, сжал кулаки, тот отпрянул, выхватил клинок, перед собою выставил, закричал:
   - Не подходи, зарублю!..
   - А-а, бунт! - лицо Ивана исказилось злобой. - Взять бунтовщика!..
   Разом несколько воинов бросились на Встеслав - один из них получил рану, но иные повисли у юноши на плечах, и вот уже повалили на пол - юнец был скручен, вновь поднят на ноги, перекошенный его, дрожащий от ярости лик был устремлён на Ивана:
    - Ты не государь, ты... - и кровавой слюной плюнул в Ивана, попал ему в лицо - громкий вздох прокатился по шатру.
   - На плаху пойдёшь! - в ярости взвился Иван.
   - Государь, государь - прошу вас успокоиться, - вмешался Фёдор.
   Иван метнул ещё один гневный взгляд на советника, но всё ж потом сдержался, сжал зубы и жевалки вздулись на его худющих, впалых щеках. Прохрипел:
   - Ладно - увидите его. Держите скованным, а потом решим, что с ним делать...
   - Меня?! Скованным?! - юнец аж позеленел от злобы. - Да я тебе...
   К нему бросился какой-то дядька, и притворно-слащавым голосом принялся уверять, что сейчас лучше успокоиться; что за такую выходку не грех и немного скованным посидеть, ну а уж потом государь смилостивиться - на радости-то, ведь победа какая великая была одержана. Иван отёр кровавую слюну - и вновь глаза его полыхнули нестерпимым, яростным пламенем:
   Даже и не надейтесь! Так ли с государем обходитесь?! Наказание будет примерно! По крайней мере - сто плетей получишь прилюдно, и земель, и денег своих лишишься.
   Что?!!
   Увести его!
   Встеслава поволокли к выходу, а он так отчаянно вырывался, что и четверо здоровых воинов едва-едва могли удержать его, связанного - он хрипел страшные проклятья, суть которых сводилась к тому, что Ивану долго не жить. Наконец его вопли смолкли в отдалении. Раздался жгучий, мученический глас:
   - Изменился же ты...
   Говорил Володя, и, обернувшись к нему, Иван с удивлением отметил, что во время сцены с юнцом, напрочь позабыл о вернувшемся друге. А это чудище продолжало - голос его вновь впивался потоком раскалённого металла:
   - Ты говоришь - я достоин высочайших наград, и это действительно так - я достоин Короны.
   Теперь уже никто из присутствующих не оставался на месте, но все словно ошпаренные подскочили, и, заговорили наперебой, чаще всего звучало: "Этот то урод!.. Нашим царём?!.. Да кто он такой?!.."
   Володя обернулся к ним, и не понятно было, на кого устремлены его кровавые глаза, один из которых размещался на лбу, а другой - на носу. Он говорил:
   - Кто я такой, вы уже знаете. Что я пережил - слышали, хотя и теперь едва ли представить можете. Вы спрашиваете - каким же образом я могу быть вашим государем? Ну а каким образом может быть он. - Володя кивнул на Ивана. - Чтобы спасти его я, принял великую муку. При этом мы всё время шли бок о бок, и все те мученья, которые он пережил в пути, пережиты и мною. Итак, вы называете его государем и героем за то, что в конце ему было хорошо - он летел на этой кобылице, обнимал Елену... а я в это время великую муку притерпевал, и это того ради, чтобы он улетел. Ну, погиб бы я и погиб - тогда бы, быть может - он вами правил, но я вернулся, и я истинный герой, истинный мученик. Я не требую Елену - не думаю, чтобы вообще какая-нибудь девушка согласилась жить со мною, пусть я даже и зовусь Государем. Но я требую корону! Корона - это награда, которую сулил государь Василий спасителю своей дочери!.. Ну отвечайте, кто спаситель - тот, кто обнимал её, да среди облачков летел, или же тот, кто ради этого муки принял...
   Все молчали. Володя продолжал:
   - Быть может, глядя на меня, вы сомневаетесь - возможно ли, чтобы в эдаком уродце, был разум?.. Так разве же речь моя - речь безумца. Ну может быть, она не совсем изыскана, даже и сбивчива немного, но это от волнения - ведь должен же я волноваться в эдакую минуту, правда?
   Иван проговорил дрожащим голосом:
   - Нет - корона и слава принадлежат мне.
   - Разве уже венчали на царство?
   - Нет, но по возвращении...
   - Что же - по возвращении?.. Меня будут короновать по возвращении!..
    - Нет, нет! - пылко воскликнул Иван. - Ведь меня героем почитают.
   - Ну, а как правду узнают, так и перестанут почитать.
   Иван уже вовсе и не радовался, что вернулся тот, кого он прежде называл лучшим своим другом - он был в большом раздражении и приговаривал:
   - Да как же такое чудище и на царство?! Словно бы наместник Кощеев на троне восседать будет!..
   - Я буду ходить в просторных одеяниях, с накидкой, которая будет скрывать... то, что осталось от лица...
   Вновь вспылил и топнул ногою Иван:
   - По какому праву ты вмешиваешься в мою жизнь?! Меня они прославляли, меня видели на Ветрице летящим! Я их Герой, Я их Божество, а ты...
   Вновь заскрежетал Володя:
   Я ж говорю - ты изменился - не меньше моего изменился. Уж и не рад мне, да? Уж подумываешь верно - лучше бы и сгинул я в Кощеевом царстве, да?
    Да что ты себе в голову вобрал?!
   А разве ж не так? Разве ж по голосу, по глазам твоим не вижу этого?..
   Иван несколько мгновений стоял недвижимый, а потом бросился к Володе, едва не сшиб его, и загрохотал гневно:
   Обвиняешь меня в том, что я изменился, ну а ты то сам!.. На себя погляди!.. Да не про внешность, не про внешность! Сам то разве не изменился?!.. Ты ли мой прежний друг Володя?!.. Тот, самый близкий, родимый друг?!.. Да нет же и нет - корысть какая-то тебя изнутри жжёт; весь ты уже иной, переменившийся!.. Ты думал, что одолел того призрака, а вот и нет - не одолел, ты теперь с ним вместе!.. Это он из тебя кричит - эдакий маленький Кощей - к трону тянется!.. Володя уже мёртв, а ты - ты призрак!..
   Да нет - это ты, чтобы самому легче было, так говоришь. - звучало в ответ. - Быть может, и есть какая-то частица от призрака, не спорю; но всё ж победа над ним одержана. Всё же это я, Володя. Да, да - тот самый Володя. Ты очень сильно изменился, Ваня. И если дальше так пойдёт, ты в чудовище превратишься. Лучше уж отдай мне трон, да и возвращайся в Яблоневку, к Марье - так, быть может, и спасёшься...
   Да я тебя!.. - вскричал Иван, и со сжатыми кулаками налетел на Володю - всё же не ударил, сдержался пока.
   - Ну довольно, довольно... - примирительным тоном вмешался Фёдор. - Сейчас лучше вам выспаться-отдохнуть хорошенько, да и вашему другу отдых бы не помешал.
   Ну хорошо, хорошо - ведите меня, - израненным зверем вскрикнул Иван.
   И он, ни разу больше не взглянув на Володю, с опущенной головою, вслед за Фёдором проследовал в соседний небольшой, но весьма уютный шатёр. В шатре этом уже устлана была большая перина - Фёдор пожелал Ивану хороших, крепких и долгих сновидений, поклонился и вышел.
   Иван повалился, прикрыл глаза, хотел успокоиться, но покоя не было. Вот он вскочил, стремительно прошёлся от стены к стене, потом ещё и ещё раз, вновь повалился, вновь вскочил, вновь прохаживался, а из плотно сжатых, побелевших его губ выплёскивалось:
   - Пришёл, видите ли... Трона ему захотелось!.. Да это не Володя уже, нет... тварь это Кощеева!..
   И, словно загнанный в клетку зверь долго- долго метался он по этому шатру...
   Как раз в это время полог шатра распахнулся, и внутрь стремительно юркнула некая тень. Иван оглянулся - узнал - это был один из тех знатных богатеев, которые, высиживая за столом, что-то таили на уме - короны, власти жаждали. И тут же страшная догадка сжала Иванову голову, он метнулся к расставленному у дальней стены оружия, но вкрадчивый голос остановил его:
   О государь, не извольте гневаться - вы только знайте, что пред вами, ваш покорнейший слуга...
   И этот "покорнейший слуга" рухнул на колени, и глядел на Ивана таким действительно покорнейшим взглядом, что совершенно ясным становилось, что ничего, кроме искусного притворства здесь нет. Иван, шагнул к нему, и, сухим, усталым голосом проговорил:
   Что тебе надо?..
   Появляется этот уродец... да действительно - такой мерзости ещё свет не видывал - и заявляет, что он будет нашим царём!.. Да с какой наглостью неслыханной заявляет!..
   Да знаю я это всё, к чему повторять... Ты говори - зачем пришёл?!
   ...Ведь этот смутьян, приспешник Кощеев - он способен много всяческого вреда причинить; может и действительно до трона добраться! Представляете, какая это трагедия будет?!... Ну так вот... Я, и ещё некоторые верные вам люди, предлагают вам избавиться от него...
   То есть как это - избавиться?!
   Ах, не волнуйтесь, не волнуйтесь, не извольте гневаться. Ведь он не должен был появляться, вот его и не станет, а о большем вам даже и знать не надобно; вы спите себе спокойно, да и всё. Да ещё помните, что есть у вас такие верные люди, на которых всегда можно во всём положиться; и людей этих, конечно же, хорошо бы рядышком с собою держать, они от всякого врага защитят. Ну так, согласны ли на нашу службу?..
   Так вы предлагаете...
   Предлагаем забыть об этой твари, как о дурном сне. Ведь это не ваш друг - ваш друг погиб в Кощеевом царстве. Ведь вы подумайте - это для блага всего государства... Ведь, ежели он сядет на трон - это будет победой Кощеевой. Его приспешник на троне русском сидят - и тогда выйдет, что вся эта битва проиграна была...
   Ну раз так...
   Ну вот, я так и знал, что Вы согласитесь - это ещё раз доказывает вашу мудрость. Спите спокойно, и знайте - Белый град ждёт Вас, и посыплются на вас цветы... Помните, помните нашу службу...
   И с этими словами, знатный человек вскочил, и, не спуская с лица льстивой улыбочки, столь же стремительно как и появился, выскользнул из шатра. И вновь Иван остался в одиночестве - и только теперь оно стало уж совершенно невыносимым - он повалился было на перину, но тут же, сжав дрожащими руками голову, вскочил, и весь перегнулся, сжался, глухо рыдая:
   Что ж это со мною... Я же с ума схожу... Да и как я мог это дозволить?! Что - это Володю называют тварью Кощеевой?! Нет, нет - это я тварь!.. Это безумие какое-то - остановить их!.. Немедленно остановить!..
   И вот он, схватив один из клинков, метнулся к выходу, выскочил
   Солнце ослепило его. Одной, разом ослабшей рукой, он ещё сжимал клинок, другой прикрыл глаза. Кто-то подошёл, участливо спросил:
   - Вам плохо, государь?..
   - Да - мне плохо... Очень плохо... - вздохнул Иван.
   
    * * *
   
   На следующий день, после небольшого отдыха, народная армия двинулась в обратный путь. Теперь людская река уменьшилась на две трети (что касается раненных, то за ними, с Оложских верховий подошли все суда, какие нашлись - и торговые, и военные)
   А тяжело раненных оставили под кронами великих дубов. Среди этих тяжело раненых, был и тот юноша, которого спасла Марья. Девушка отдала ему половину своей крови, и спасла юношу, о котором лекари говорили, что он безнадёжен.
    Это стало ясно, уже сразу после того, как переливание закончилось. На щеках юноши выступил здоровый румянец - теперь он погрузился в глубокий сон.
   Ну а Марья, хоть она и была очень бледна, всё не отходила от него, всё держала за руку, и ласково вглядывалась в его лицо, а высоко-высоко над их головами задумчивым шёпотом веяла крона дуба- великана...
   А потом юноша приоткрыл свои глаза, и проговорил:
   Мила ты мне... Выйди за меня замуж. Свадьбу мы сыграем, а дальше - жить будем светло да счастливо. Будут у нас дети... А как я тебя любить буду, ненаглядная.
   Марьюшка проговорила чуть слышно:
   Я буду любить тебя, как брата; но ты знай, что есть такой человек, с которым сейчас все мои помыслы... Я буду ждать его, и в один тёмный зимний день, он придёт. И тогда мы всё-таки будем вместе...
   
    * * *
   
   Во главе войска ехал Иван. Не на Ветрице - нет - Ветрица уже оставила его. Свершив столько славных деяний в битве, она легко взмахнула своими крылами, да взлетела в небо. А Иван ехал на белом коне - ехал впереди всех, опустив голову, и по худым его щекам одна за другую скатывались слёзы. Он думал:
   "Друг мой... Что же я сделал?.. Как можно меня простить?.."
   А друг его Владимир был жив - он стремительно бежал по осеннему лесу, всё дальше от людей. Он, похожий на кошмарный из снов, переламывал те большие и малые ветви на которых налетал, и птицы и звери, издали заслышав его тяжёлое, ни на что не похожее дыхание, разлетались и разбегались. А он спотыкался об корни, тут же вскакивал, и продолжал свой стремительный бег, выпученные его кровавые глаза пылали нестерпимым яростным пламенем, из огромной глотки обильно вырывалась слюна, а вместе с ней и проклятья:
    -Так то ты?!.. Хорошо же - не захотел по хорошему трон отдать - по плохому отдашь!.. Да-да - я наберу людишек, и уж тогда вернусь... За всё посчитаемся. И ты тогда не вспоминай дружбу былую!.. Тьфу ж на эту дружбу, когда ты к другу своему наёмных убийц подсылал!.. Кровью за это расплатишься!..
   После разговора с Иваном, он был отведён в специально отведённый ему шатёр, куда ему принесли кушаний и вина. В вино, как выяснилось позже, было подсыпано снотворное. К еде он и не притронулся, вина же выпил целый графин, однако совсем не захмелел, а снотворное вызвало в нём только головную боль. И несколько часов он метался по шатру, строил план ближайшей речи - как бы взять вожделенную корону себе (при этом он и не осознавал, что до слияния с призраком совершенно об этой короне и не помышлял).
    И уже глубокой ночью он остановился, застыл (теперь сон ему заменяло это странное состояние, когда весь окружающий мир обращался в скопление уродливых, малоподвижных призраков, а сам он стоял, статуе подобный, и зачем-то созерцал это). И уже в глубокий ночной час прокрались в его палату несколько наёмных убийц - они нервничали (нападать на чудище, пусть и спящее было им впервой - ведь и в битве они отсиживались где-то в кустах, и если бы победил Кощей - сразу бы к нему переметнулись). Они высматривали Володю, и в упор не видели его - он стоял перед ними, но у них даже и мысли не мелькнуло, что - эта вывороченный кусок не пойми чего, может быть живым существом. А потом этот кусок пришёл в стремительное движенье, и попросту разодрал их. Только один раз его ударили, но он и не заметил раны, вырвался - бросился в ночь.
   Он решил, что вслед за первыми убийцами будут подосланы и вторые, и третьи, или на пиру, или ещё как-нибудь, но найдут способ от него избавиться. И теперь он из всех сил мчался прочь, но он знал, что в один день вернётся...
   
   
   
   ГЛАВА 9
   "ВОЗВРАЩЕНИЕ"
  & nbsp;
   За широко распахнутым окном вздыхал огромной кроной древний тополь. В небе медленно проплывали величественные, белые, кудрявые облака, а в саду заливались на разные голоса птицы; где-то там, неподалёку, говорливо звенел, напевал какую-то счастливую песнь фонтан.
   Там была жизнь, а в этой зале... это зала, если бы измерить её метрами показалась бы просторной, но, засчёт того, что в ней очень много было всяких посторонних предметов - зала казалось тесной. И, несмотря на то, что и окно, за которым волновался переполненный солнцем тополь, и иные окна были распахнуты настежь - в зале было и душно, и смрадно. Ещё недавно здесь бушевал пир.
   На массивных столах валялись перевёрнутые блюда, стаканы с разлитым питьём, недоеденная, жирная еда, а на полу лежали и туши упившихся. Они тяжело храпели, стенали, губы их приоткрывались, срывались с них какие-то обрывочные проклятья - видно, и в бредовом своём сне они продолжали те бредовые споры, которыми разражались, пьянствуя.
   Вот двери распахнулись, и появились многочисленные слуги - они принялись выносить упившихся, а также вычищать столы. Недовольно зарычали здоровенные псы, которым во время пира кидали куски со стола, но им бросили костей, и они успокоились - улеглись в углу, принялись их грызть...
   Несмотря на то, что слуги выполняли привычную им работу, и их было много - им потребовался целый час на то, чтобы убрать большую часть предметов, и всех пьяных. Впрочем, один пьяный всё же остался - он, уткнувшись лицом в стол, сидел на самом высоком, золотистом кресле, которое высилось как раз рядом с тем окном, за которым волновался солнечный тополь.
   Его полные руки, были вытянуты вперёд, и судорожно сжались на большой чаше, по дну которой сейчас лениво ползала жирная муха.
   Вот в залу вошёл человек, столь богато разряженный, что это выглядело просто нелепо - непонятно было, как и зачем можно было носить такое множество драгоценных камней, золотых цепочек, и прочего, и прочего - от чего должны были бы подгибаться ноги. Если же вглядеться в этого человека повнимательнее, то можно было его узнать - это был тот самый льстец, который как-то предложил Ивану избавиться от Володи; вот только располнел он раза в два, и был похож на громадную, на убой откормленную свинью. Тяжёлой поступью он проследовал к тому человеку, который сидел во главе стола, и встряхнул его за плечо:
   - Государь, государь, просыпайтесь - вести тревожные...
   -Уйдите, уйдите все... - это был глухой и невыразительный словно бы с болотного дна прорвавшийся голос.
   - Государь Бунт!
   - Я же сказал - не тревожьте меня!..
   - Государь! Владимир вернулся!
   И вот тогда государь встрепенулся - эти слова подействовали посильнее чем ушат ледяной воды. Он вскинул голову, отшвырнул чашу, перехватил толстяка за руку, придвинул к себе, и вскрикнул:
   - Что ты сказал?
   Владимир... Тот самый - Владимир-уродец, с которым...
   - Я знаю, знаю!.. И что же он - быстрее говори.
   - Ему удалось поднять народное восстание. Я не стал бы вас тревожить, но дела действительно плохи - у него огромная армия, и по мере придвижения к Белому граду она всё разрастается; да и в Белом граде люди настроены так, что ворота откроют, не задумываясь...
   Иван сжал ладонями виски, застонал:
   - Как же раскалывается голова! Чёрт!.. Воды ледяной - живо!..
   Один из слуг тут же подбежал, протянул Ивану ушат ледяной, родниковой воды. Тот выхватил его, опрокинул себе на голову - нет - это мало его освежило...
   А ведь прошло двадцать лет с того славного дня, как Кощей был наголову разбит, и, жалкий, выброшен в Пустыню Смерти (с тех пор о нём ни слуху, ни духу не было).
   Ивану исполнилось сорок, но выглядел он на все шестьдесят. Ведь та жизнь, которую он вёл со своего возвращения, была жизнью горького пьяницы, развратника. Тот отвратительный смрадный пламень, который бился в этой зале прошлой ночью бился в ней (или же в таких же залах), и прошлой ночью, и ещё за ночь, и за много ночей до этого.
   Ваня даже и не ведал, что во дворец понабилось огромное множество всяких людишек, которым главное было наесться за чужой счёт, да и не просто наесться, а ещё и всяких родственничков своих до отвала накормить-напоить, да ещё заполнить свои обширные кладовые до такого состояния, чтобы ломились, разрывались они. Благодаря таким людишкам постоянно росли налоги - народ беднел, росло недовольство. Люди шли жаловаться ко дворцу - ведь всегда в прежние годы какой-нибудь мудрый, добрый государь всё рассуждал, обидчиков наказывал, а обиженных награждал, но теперь таких людей до государя не допускали - государь был занят, и приходилось им выкладывать свои жалобы тем самым людишкам, которые за их счёт жирели. И за эдакую "дерзость", в лучшем случае их ожидала порка, но могли и в темницу посадить, а особо ретивым и головы рубили...
   А что же те действительно честные и добрые люди, которые при прежнем государе Василии-старом служили?.. Извели тех людей. Среди первых на плаху пошёл Фёдор. Он был особенно неугоден всяким подлецам да лицемерам - ведь он пытался отрезвить Ивана речами своими, ведь он обличал их - против него было выстроена хитроумная интрига - оказалось, что он покушался на трон.
   Никогда ещё так не бедствовала Русская земля, никогда ещё не видывала столь плохого государя! Народ голодал, народ страдал, но народ терпел все эти двадцать лет, народ по-прежнему любил своего героя, Ивана; его даже жалели, шептались, что окружили его колдуны, которые доброго дела свершить не дозволяют...
   А Иван всё пил, всё развратничал - ему уже страшно было остановиться...
   И вот теперь сидел не сорокалетний - нет! - шестидесятилетний, поражённый всякими недугами, человек отталкивающей внешности. Лицо его оплыло, жировые складки выпирали и на шее, и на щеках, глаза впали, были мутны, злы, а под глазами залегли большие, тёмно-синие мешки. У него были оттопыренные, подрагивающие, похожие на слизней губы - чем больше он волновался, тем сильнее они вздрагивали.
   - Так что же мне делать? - спрашивал Иван.
   - Так вот и благодарите меня, что я вас разбудил - да, да - запомните и потом особо отблагодарите. Дело всё в том, что люди разумные как узнали про это, так и начали собираться - в этом дворце, сами знаете, золота всякого навалом - нельзя же бунтовщикам ничего оставить, вот и сгружают уже в кареты да телеги. Пока не поздно, надобно бежать из города...
   - Куда? Куда бежать?! - с силой сжав его руку, выкрикнул Иван.
   - Да куда уж... С таким то деньгами - не всё равно ли куда?.. Да хоть заграницу!..
   - Надо подумать хорошенько... просто подумать, - простонал Иван..
   И тут из распахнутого окна, из глубин парка нахлынули чарующие звуки лютни, Иван вскочил, бросился к окну, схватился за подоконник, и, перевесившись в парк, продолжал вглядываться, вслушиваться. Но всё - мелодия смолкла. Так прошла минута, другая. Наконец, похожий на свинью человек не выдержал, прокашлялся:
   Ну так что, подули вы, государь?..
   Что?! - Иван резко обернулся к нему. - Кто это был?!..
   Откуда ж мне это знать... Мало ли... И можете ли вы сейчас думать о таком...
   Прочь! - вдруг гневным голосом вскричал Иван.
   Свинья дёрнулся, а потом проговорил:
   - ... Вас ведь схватят, а говорят, что этот уродец, Владимир - он страшный изувер...
   - Ах, да что же я время трачу! - оплывшее лицо Ивана сильно побледнело, глаза выпучились - он был ужасен. Вот он бросился вперёд, сбил главного льстеца с ног, но даже и не заметил этого - уже промчался к двери, в коридор выскочил.
    И вот он уже на улице...
   Тут всё переменилось - уже обнимал его тёплый, благоуханный воздух, и он вспомнил, что и воздух, и трава, и цветы были такими же и в детстве его. Он поспешил в глубины парка.
   Вскоре из Ивана вылетели остатки хмеля, и он понял, где находиться. Это было то место, к которому за двадцать лет своего правления Иван так ни разу и не пришёл. Это было место захоронения древних государей. Из земли поднимались не слишком высокие мраморные надгробия, и на некоторых из них уже покоились, чуть заметно вздрагивая, первые палые листья.
   Иван осторожно опустился на лавочку перед одним из надгробий, и взглянул вдаль, туда, где в просвете меж деревьями, виделась почти до самого горизонта простирающаяся, величественная гладь Ологи.
   Он ещё несколько минут просидел в молчании, а когда тополиная крона зашумела тысячью негромких, мудрых голосов, Иван поднял к ней голову, и горько-горько улыбнулся:
   - А ведь я помню, когда был тут в последний раз. То было с Марьюшкой, за день до отплытия в Кощеево царство... Тогда я клялся, что вернусь, что мы будем вместе... Как же хорошо тогда было - вся жизнь впереди, а я - совсем юный... Так зачем же я прожил жизнь так гадко!.. Так гадко, что теперь и вспомнить совестно!.. Мне больно, больно... Где же ты? Приди...
   Он сидел там долго: всё ждал чего-то.
   И он сам не заметил, как спиною опустился на надгробие.
   Незаметно пролетел день; и уже тополиная крона закатными цветами полнилась, и, в объятиях её ветвей, уже сияла первая звезда.
   А Иван плакал:
   Елена... Она хорошая, добрая девушка была; и она ведь честно говорила, что не испытывает ко мне любви, простила отпустить, так нет же - захотелось Принцессу в жёны, и насилием взял, хотя и сам то её не любил... После десяти лет супружества совсем она зачахла, а ты не пожалел её - нет - ты с ещё большим презрением на неё набрасывался... И в тот день, когда она сбросилась из окна башни, ты устроил особую пьянку. Ты загубил её жизнь. А как же иные жизни? Десятки, сотни, а может и тысячи жизней - честных, молодых, - все они, загублены либо с твоего ведома, либо за твоей спиной, но и тоже как бы с ведома...
   Наступила ночь, и высыпали в небе звёзды. Теперь ветерок шелестел травами где-то в дальних полях, на противоположном берегу Ологи, здесь же была тишь - совершеннейшая тишь, безмолвие. Вот падающая звезда стремительно прорезала небосклон, и даже это стремительное падение было величественно и умиротворённо...
   
    * * *
   
   - Ваня, просыпайся...
   Иван раскрыл глаза, и сначала не видел ничего, кроме ярчайшего солнечного облака, которое образовала висящая на тополиных ветвях паутина. И тогда ему подумалось, что всё прошедшее - дурной сон, и что сейчас окажется, что он и не уходил никуда из родной Яблоневки. Что он ещё юноша, и впереди прекрасная жизнь, и день, который он проведёт с Марьей, и дорогими друзьями. Но вот он увидел, что над ним склоняется фигура, облачённая в просторнейшие, светло-серых тонов одеяния, лица у этой фигуры не было видно - оно было сокрыто под непроницаемой накидкой. И тогда Иван понял, что - это всё-таки был не сон, и что жизнь прожита, и он проговорил:
   - Ну, здравствуй, Володя... Я уж и не думал, что вновь пробужусь... Володя, об одном прошу - пусть моя смерть будет быстрой...
   На несколько мгновений воцарилась тишина, а потом Владимир (ибо неудобно уж называть сорокалетнего мужа "Володей"), пал перед ним на колени, подхватил Иванову обессилевшую руку, несильно сжал её. Иван чувствовал, что там, под этими одеяньями, что-то бесформенное, но всё же веющее человеческим теплом.
   - Ваня. Я помню, двадцать лет назад в такой же ясный осенний день из всех бежал по лесу, ломал ветви, зверем рычал; клялся, что вернусь, и что непременно расправлюсь с тобою... А ведь ты был прав тогда, говоря, что призрак из Кощеева царства не побеждён мною. Конечно же, это был так; ведь не мог же я, прежний Володя, помышлять о такой мерзости!.. Но этот призрачный Володя, в душе такой же уродец, как и снаружи, действительно жаждал твоей смерти, Ваня. Тогда, разъярённый, обезумевший, он жаждал собрать вокруг себя какие-то силы, и...
   Воцарилась тишина, и Иван, опёршись на перекошенное, вздувшееся буграми плечо своего друга, смог приподняться, оглядеться.
   Было светло и печально, и этот новый день едва ли отличался от дня предыдущего, и разве что приближение осени чувствовалось явственнее - лёгкий ветерок двигал среди трав пожелтевшие листья - вот один из них плавно взвился, и, подобно маленькому воздушному кораблику устремился в сторону Ологи...
   Ивану захотелось стать таким листиком - лёгким, ко всему безразличным; забыть прошедшую мучительную, пустую жизнь, да и пасть в вечное Оложское течение, чтобы подхватило, понесло его к далёкому, светлому морю...
   - Я был изгнан, и в изгнанье нашёл своё спасенье - это природа меня излечила. Волей рока, мне суждено было заблудиться, в глухой, глубокой чаще. Там, оставшись наедине с собою, с пылающим в душе безумием - я орал от боли и ярости, я грыз древесную кору, я кидался на деревья, и переламывал их, ибо огромная сила мне была дана... Но проходили дни и постепенно царящее вокруг спокойствие стало вливаться и в меня. И, когда наступила зима, и лес, задумчивый и холодный, замер, то замер и я - недвижимый, простоял до самой весны, и никакие морозы не были властны надо мною... И дальше я жил в лесу, питался его дарами, общался с лесными жителями - с лешими, кикиморами, русалками, с Бабой-ягой, со старичками- лесовиками ... Отошёл я от этого мира, и думал - так и проведу остаток дней своих в лесах, да стали доходить слухи о той горести, какую народ от твоего правления терпел. Ведь я ж, всё-таки, не леший - сам человечьего рода, и беда народная затронула меня - вышел я из леса... Ежели всё рассказывать, долго выйдет, а я скажу только, что сначала меня гнали, боялись; ну а потом приняли, даже и любить стали; вот и возглавил я народную армию... Хорошо, что совсем без крови обошлось - Белый город пред нами врата распахнул, и теперь вот меня в государи назначают... Да - теперь я буду государем, ну а ты... Скажи, как мне сделать тебя счастливым?..
   - Казни меня - тягостно мне жить дальше...Ведь кто меня любит?.. Никто не любит!..
   - Я...
   - Ну да - ты друг - ты меня любишь; ну а сам-то - вот проснулся, протрезвел, и ведь тягостно - столько-то грехов на мне!.. И жжёт это, жжёт!.. Всю жизнь надо заново жить...
   - Ваня, а вспоминал ли ты Яблоневку?
   - Несколько раз в пьяном угаре вспоминал, и каждый раз гнал эти воспоминанья...
   - А ведь тебя там ждали, помнили...
   - КТО?! - вдруг в мучении, пронзительно вскрикнул Иван, и пылающими очами впился в непроницаемую накидку, которая скрывала Володино лицо. - ...Ну да, конечно - можешь и не говорить. Родители меня ждали!.. И... и... Всё-то гнал эту мысль... Конечно, конечно - Она, Марьюшка, ждала меня... Я знаю... Только, только - она не могла всё это простить! Потом она прокляла меня и правильно сделала!.. Что ж Яблоневка - как я смогу вернуться туда?!..
   - Ваня... - с болью, с состраданьем говорил Володя. - Именно туда ты и должен вернуться. Потому что тебя действительно ждали и любили всё это время...
   - НЕТ! - пронзительно вскрикнул Иван. - Не может такого быть! Нет мне прощенья!.. И чтобы Марьюшка любила такого негодяя, убийцу...
   Ваня - ведь в глубине души ты прежний, и ты только приди к ней, и она тебя возродит...
   НЕТ! Не посмею!.. Никогда!.. Лучше казни меня - тягостно мне жить!..
   Какое же я право имею чужую жизнь обрывать?.. Ты ведь ещё на многие прекрасные деяния способен...
   Тогда Иван прикрыл глаза и прошептал:
   Что потеряно на дороге жизни, того не вернуть... Быть может, когда-нибудь издали на неё родимую, Яблоневку взгляну, но так не скоро это будет...
   И в тот же самый день Иван покинул Белый град. Он был одет в простую крестьянскую одежду, шёл с низко опущенной головой, и никто не узнал его - люди были поглощены праздником - ведь они верили, что теперь наступила новая, счастливейшая жизнь...
   
    * * *
   
   Прошло ещё сорок лет.
   Вечерело. Солнце блиставшее днем на сугробах и на белых шапках лежавших на кронах деревьев кануло теперь в темную завесу поднимающуюся с севера. Близилась буря.
   Среди сугробов темнела линия дороги, по краям ее покачивались в первых порывах надвигающегося ненастья березы.
   Иван шел по этой дороге, оглядывался по сторонам. Вот справа мелькнул овраг и он вспомнил как когда-то давным-давно, он еще мальчишкой вместе с другими мальчишками и девчонками из их Яблоневки и соседней Малиновки катались на санках в этом месте. Они долго тогда бегали, веселились, играли в снежки, а к вечеру развели большой костер и, греясь у него, пели песни.
   Из воспоминаний Ивана вывел лай собаки. Он пригляделся и вот увидел впереди в вечернем мраке огоньки деревни.
   Сердце его сжалось и он пошел быстрее, а если бы мог то побежал бы.
   К первой собаке вскоре присоединилась вторая и вот сопровождаемый их лаем Иван ступил в родную деревню. В избах уже горели огни, и свет из окон падал на заснеженную улицу. Иван встал друг как вкопанный, замялся.
   Ему вдруг вновь захотелось стать маленьким мальчиком, позабыть обо всем и побежать к родному дому где его ждали мама и папа, а на столе дымились блины, приготовленные бабушкой.
   Иван так и стоял бы, но вот дверь ближайшей избы распахнулась и мужской голос окликнул пса:
   - Каштан, ты что разлаялся?! Давай-ка в дом!
   Тут человек увидел Ивана:
   - А ты кто таков?
   Иван назвался и одновременно из-за спины мужчины раздался женский голос:
   - Андрей кого ты там на улице морозишь? Давай-ка зови в дом!
   Мужик обратился к Ивану:
   - Ну заходи дедушка, гостем будешь!
   Иван поблагодарил и пошел к дому.
   Иван затоптался на пороге смущаясь рванья, одетого на нём. Голос хозяюшки звучал заботливо и участливо:
   - Проходите, проходите не стесняйтесь! Мы всегда гостям рады! У нас вы согреетесь, да вот и ужин скоро готов будет!
   Иван вошел в избу и огляделся. А изба была просторной, хорошо натопленной, в печи потрескивали дрова, в большом котелке что-то варилось. Везде чувствовалась хозяйская рука, было так уютно, что сразу как-то забывалось о царящем на улице морозе.
   - Что ж вы стоите? - удивилась женщина, - вот садитесь за стол!
   Иван поблагодарил ее и уселся. Тут дверь в соседнюю комнату приоткрылась, и в образовавшийся проем заглянуло улыбающиеся детское личико. То был мальчик лет пяти, он уставился на Ивана и вдруг рассмеялся беззаботным, искренним, детским смехом, а голос его прозвучал словно продолжение смеха ибо был столь же весел и искренен:
   - Здравствуйте, Дед-Мороз! Как хорошо, что вы к нам пришли!
   - Ох уж этот Василек! Вы уж не обижайтесь на него, - сказала хозяйка.
   - Да не что вы, - улыбнулся Иван, - Спасибо этому мальчику! Его голос дал моему сердцу радость и за это я очень благодарен ему. Подойди сюда, Василек.
   Мальчик подошел с некоторым испугом поглядывая на свою мать, а в следующее мгновенье он уже радостно смеялся так как на его ладони оказалась дивной красоты фигурка медведя достающего лапой мед из кадки.
   Отец разглядел фигурку медведя, и произнёс:
   - Восхитительная работа! Вы сами это сделали?
   - Да...
   - Вашей работе любой мастер резьбы по дереву позавидует!
   На улице вдруг зашумел ветер, в окно ударила метель. Проскофья Никитична подошла к окну и выглянула на улицу:
   - Что на улице творится! Ветер так и свищет! Хорошо что вы добрались до нашей Яблоневки Иван Алексеевич, а то застала бы вас буря в поле!
   А затем хозяйка возвестила
   - Ну вот и ужин готов! Добро пожаловать за стол!
   Вскоре все расселись за столом и Ивану представили мать и отца Андрея Никитича, Никиту Дмитриевича и Ольгу Ярославну. А из детской вместе с Васильком выбежала маленькая девочка Олечка, и Иван подарил ей соловья не менее красивого чем предыдущие игрушки, за что он был награжден звонким детским смехом.
   Дымились кушанья: каша, жаренная курица, отделено лежали соленные огурцы, маринованные грибы, а напоследок блинчики и чай. За столом было весело, шумно, звонкие голоса детей заглушали рев бури.
   Вдруг Василек обратился к Ивану:
   - Дед-мороз расскажи нам какую-нибудь страшную-престрашную историю.
   - Ну ладно. Слушай. Жил-был в стародавние времена юноша. Был он простым человеком, жил не тужил и вдруг однажды прознал юноша что страшный и ужасный чародей Кащей похитил у их царя волшебный скипетр, который давал власть над многим. Кащей мог использовать скипетр против народа, вот и решил храбрый юноша вернуть из темного царства скипетр. Отправился он в путь, и со многими трудностями ему пришлось столкнуться и с ужасным волком с тремя головами, и с огромными летучими мышами, и с чертями. Многое он пережил, но достиг цели и в бою победил Кащея и отнял у него скипетр. Потом вернулся он к своему царю, а тот и говорит ему:
   - Спас ты всех нас от беды! Спасибо тебе добрый молодец! За храбрость дарю тебе и этот скипетр, и все царство!
   Поклонился тогда юноша и молвил:
   - Спасибо тебе царь батюшка! Только счастье не во власти и золоте, а свободе и я свободу заслужил!
   - Что ж, - молвил тогда царь, - ты свободен, можешь возвращаться к себе домой.
   Юноша поклонился царю и вернулся домой, где ждала его невеста. Справили они свадьбу и жили с тех пор долго и счастливо и детей растили. Тут и сказке конец.
   Василек захлопал в ладоши:
   - Спасибо, спасибо Дедушка-Мороз! А расскажите еще какую-нибудь сказку!
   Но время было уже позднее, поэтому Праскофья Никитична сказала Васильку:
   - Тебе уже спать пора. А дедушка завтра утречком тебе еще одну сказку расскажет.
   Василек закапризничал было, но Андрей Николаевич посмотрел на него строго и Василек, а за ним и Олечка пошла умываться.
   А за столом вновь завязался разговор. Говорили в основном на деревенские темы. Иван внимательно слушал, стараясь не пропустить имя Марьи, но его он так и не услышал, зато прозвучало его имя. А вышло все с того что Ольга Ярославна завела разговор про урожай:
   - Хороший в прошлом году собрали. Вот и на зиму запасов в достатке, живем хорошо, всего у нас хватает. А все потому что добрый царь Владимир, не в пример прошлому Ивану, о нас, простых людях, помнит... А гость то наш верно и не знает что оба царя и Иван и Владимир вышли из нашей деревни...
   Все за столом повернулись к Ивану, ожидая увидеть на его лице изумление. Но Иван как сидел, так и остался сидеть.
   - Ну так вот, - продолжала Ольга Ярославна, - история то сама по себе удивительная..., - и она пустилась в просторные описания приключений Ивана, Владимира и их друзей в Кощеевом царстве.
   Много в ее рассказе было и вымысла, ведь история эта передавалась из уст в уста и с каждым новым рассказчиком приобретала новые штрихи. Закончила Праскофья Никитична свой рассказ так:
   - Вернулся Иван в стольный град и взял себе в жены царевну Елену. А бедного нашего Владимира в то время мучили в Кощеевом царстве. А Иван то испортился, с годами все хуже и хуже становился, окружил себя клеветниками да лодырями. Да, что я говорю дедушка вы, наверное, все это на своем горбу пережили!... Но, представьте только, тридцать лет правил и даже родной дом не навестил ни мать, ни отца никак не вспомнил! Я вот родителей Ивана видела, бедные старички от горя убивались, он то у них единственный сын был. Помню, ездили они тогда в стольный град, хотели с сыном поговорить, так их и близко ко дворцу не подпустили. От переживаний умерли его родители раньше времени... Эй, вам что плохо?
   Она подбежала к Ивану который стал вдруг мертвенно бледным. Но он нашел в себе силы сказать спокойно:
   - Нет, нет, не беспокойтесь. Продолжайте.
   - ...Появился Владимир. Народ знал его историю и был на его стороне. Так Владимир и правит нами по сей день и дай ему бог здоровья и мудрости править еще столько же! Он и в дом родительский не раз приезжал, звал их во дворец, да старики отказались, говорили что скоро их час пробьет и не надо им перед смертью покидать дом родной. Так и случилось, вскоре они померли. Ну вот и вся история.
   Вновь свирепый порыв ударил в окна, вьюга визжала и звенела.
   - А про Марью известно ли вам что-нибудь? - с мольбой в голосе спросил Иван.
   Он не очень-то надеялся на ответ, но получил его. Говорила Ольга Ярославна - мать Андрея Никитича. Сначала поведала о детстве Марьи, о том, как отправилась она на войну с Кощеем, а закончила эту историю так:
   - ...Помню, вернулась Марья с войны, как неживая была, бледная, не с кем словом не обмолвится, да и не ела почти ничего. Но красавица была, каких свет не видывал! Такая красавица как наша Марья без внимания не останется. Вот и к ней стали женихи свататься, но она на них даже и не смотрела. Говорила - есть у неё суженый, и верила, что однажды он вернётся к ней. Так и осталась она одна, все ждала, надеялась, но вот не суждено Марьюшке было больше счастья обрести в этой жизни. От страданий быстро ее красота увяла и умерла она, едва ей исполнилось тридцать лет. Эй Марьюшка, Марьюшка, такой как она чистой да доброй на всем белом свете не сыскать. Теперь то уж столько лет прошло...
   - Ну пора нам спать, - сказала Праскофья Никитична, - вам, Иван Алексеевич я постелила вон в той горнице. До завтра, спокойной вам ночи...
   - Благодарствую хозяюшка, - приложив руку к сердцу и склонивши голову, молвил Иван.
   
   * * *
   
   Поздней ночью Иван оделся, взял свой посох и никем незамеченный, вышел из дому.
   Деревенская улица осталась позади и он вышел в открытое поле. Здесь снежная буря имела особую силу, в ее порывах безжалостно звенел смех морозного духа. Холод объял Ивана, обморозил лицо, а рук он уже давно не чувствовал. Тысячи снежинок били его в лицо словно маленькие ледяные стрелы, холод забрался своими ледяными щупальцами под одежду и объял все его тело. Холод хотел завладеть и сердцем Ивана но не смог, наткнувшись на его сердце он отпрянул в испуге ибо сердце Ивана горело. Горело как никогда раньше. Сердце давало старому телу силы пробиваться вперед через ярость бури, через тьму, через холод, через метель, через снежные вихри, оно давало ему силы вновь и вновь подниматься из сугробов и делать еще один шаг вперед. Сердце его горело так пламенно, так горячо, как метеор пронзающий небо!
   Он плакал и шептал:
   - Я иду к тебе. Прости меня, прошу прости...
   И порыв подхватил этот шёпот и разметал его по полю.
   И вот показалось Ивану что он услышал ответ. Откуда-то спереди пришел звук нежный и чистый, похожий на трель соловья.
   И Иван не переставая плакать шептал:
   - Я иду, иду...
   Особо сильный вихрь повалил его наземь и не было у него уже больше сил подняться, и тогда он пополз вперед, продираясь через сугробы, через боль и отчаяние, туда, где все громче и веселее пел соловей.
   Вот стон слетел с губ Ивана, и он коснулся рукой ствола одинокой березы. Ветер все выл и выл, но сквозь его отчаянный свист и рев все яснее доносились другие звуки, звонкие и чистые, радостные и в то же время печальные, зовущие к себе.
   Иван улыбнулся побелевшими губами и, подтянувшись из последних сил, поцеловал березовый ствол.
   И вот ушли и холод, и отчаяние, и тоска. Тепло вдруг ему сделалось и хорошо, вновь он оказался маленьким мальчиком, а рядом с ним стояла Марьюшка прекрасная и чистая, словно луговой цветок. И ее большие бесконечно глубокие глаза были обращены к нему. В этих глазах плескалась теплая весна, било ключом солнце и что-то еще невыразимо прекрасное, далекое, манящее к себе. И вот они, взявшись за руки, засмеялись и побежали по весеннему полю, среди трав и цветов, среди порхающих бабочек, среди полнящего воздух пения жизни...
   А ветер все свистел и выл в поле, и метель кидала на землю сотни тысяч снежинок. Примкнувши к стволу одинокой березы, лежало замерзшее тело Ивана.
   
   
  & nbsp; Э П И Л О Г
   
   Утром буря улеглась, а зима отступила в свое ледяное королевство на севере.
   Наступила весна. Ее пришествие чувствовалось во всем, и в воздухе который стал свежим, и в чистом и высоком синем небе, которое наполнилось солнечным теплом, в звонкой капели. Все было наполнено радостным, полнящим сердце ликованием пришествием весны.
   Над деревенскими крышами в небесной синеве кружили голуби. На улицы выбежала детвора, засидевшаяся в ненастье дома. Как искренно и восторженно радовались ребятишки! Как звонок был их смех!
   Да и взрослые не остались сидеть в домах, они тоже выходили, подставляли лицо теплому, ласковому солнцу и улыбались друг другу.
   Вскоре нашли тело Ивана, оно было так же бело, как и березка к которой он прижался в последнем поцелуе. Люди погоревали, погоревали, да делать нечего. Вечером старичка похоронили у этой самой березы.
   А на следующий день, такой же яркий и солнечный как и предыдущий, был праздник встречи весны, и это был замечательные праздник.
   
    * * *
   
   Говорят, и по сей день можно найти могилу Ивана. Для этого надо подняться от стольного Белого града вверх по течению Сестры. Там у берега стоит маленькая деревенька Яблоневка. Пройдитесь по ее улице, утопающей в зелени яблонь. Вас обязательно кто-нибудь пригласит в дом и накормит с дороги, а напоследок угостит спелыми, сочными яблоками вкуснее которых вы вряд ли сыщите. А если вы спросите у радушных хозяев, есть ли где поблизости могила одинокого странника, то вам скажут: да, мол есть, идите в поле и там под одинокой березой найдете.
   Вы распрощаетесь с хозяевами и выйдя в поле увидите высокую, стройную березу с раскидистой, нежно зеленой кроной. Рассекая грудью высокие травы, вдыхая ароматы луговых цветов, вы подойдете к березе и увидите в тени от ее кроны маленькую могилку, на плите выбито "Ивану Алексеевичу".
   Березкина листва вдруг зашумит над вашей головой и вы, посмотрев вверх, залюбуетесь необычайно прекрасной кроной сквозь которую вам будет подмигивать солнышко.
   И вы поймете, что жизнь прекрасна и что по настоящему живет только свободный человек. И, улыбнувшись, вы помчитесь по полю среди трав и цветов, и в небе над вашей головой будут петь птицы.
   
   КОНЕЦ.
    17.06.06
   






порно видео красивых мам порно со зрел на http://zrel-porn.ru/